Неточные совпадения
Чтобы доказать себе, что он «смеет», Раскольников убивает старуху процентщицу. «Я не человека убил, я принцип убил… Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного… Мне надо
было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь
ли я, как все, или человек?
Смогу ли я переступить или не
смогу? Осмелюсь
ли нагнуться и взять или нет? Тварь
ли я дрожащая, или право имею?»
Так вот: не ожидал
ли он теперь найти в Свидригайлове эту «полную жизнь», это умение нести на себе две крови, умение вместить в своей душе благодарный лепет Полечки Мармеладовой и вопль насилуемой племянницы г-жи Ресслих?
Может быть, в глубине души самого Достоевского и жила безумная мысль, что вообще это каким-то образом возможно совместить. Но только полною растерянностью и отчаянием Раскольникова можно объяснить, что он такого рода ожидания питал по отношению к Свидригайлову.
Сам Дмитрий в восторге от своего поступка. Но что вызвало этот поступок? Только
ли «искра божия», вспыхнувшая в разнузданном хаме? Или, рядом с нею, тут
было все то же утонченное нравственное сладострастие, которого здоровой крови даже не понять: «Вся от меня зависит, вся, вся кругом, и с душой, и с телом. Очерчена». А он, как Подросток в своих сладострастных мечтах: «они набегут, как вода, предлагая мне все, что
может предложить женщина. Но я от них ничего не возьму. С меня довольно сего сознания».
Нет, лучше назад, к прежним страданиям и мукам!
Может быть, их
было слишком мало. Еще увеличить их, еще углубить, — не явится
ли хоть тогда возможность жизни?
«Главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея,
была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно
было, что никогда Сперанскому не
могла прийти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя все-таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор
ли все то, что я думаю, и все то, во что я верю?»
«Измученным людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует
ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах
было заметно колебание, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и
быть убитым? Убивайте, кого хотите, делайте, что хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту
могли все эти люди ужаснуться того, что они делали, бросить все и побежать, куда попало».
Нет, прав, сто раз прав
был Сократ, когда говорил: «Ходил я к поэтам и спрашивал у них, что именно они хотели сказать. И чуть
ли не все присутствующие лучше
могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Не мудростью
могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям».
«
Есть ли мучение на этой новой земле? — спрашивает смешной человек. — На нашей земле мы истинно
можем любить лишь с мучением и только через мучение! Мы иначе не умеем любить. Я хочу, я жажду, в сию минуту, целовать, обливаясь слезами, лишь одну ту землю, которую я оставил, и не хочу, не принимаю жизни ни на какой иной».
Знаете
ли, я скажу вам секрет: все это,
быть может,
было вовсе не сон!
Но как
может быть жизнь светла и радостна, когда в ней столько ужасов и скорбей? Возможно
ли, чтоб человек не видел этих ужасов?
Если на этих людей спускалось даже счастье, то и оно отравлялось мыслью: прочно
ли оно? «Мудрый» должен
был непрестанно помнить, что «человек
есть чистейший случай», — как выражается Солон. Он говорит у Геродота Крезу: «Счастливым я не
могу тебя назвать прежде чем я не узнал, что ты счастливо кончил свою жизнь. В каждом деле нужно смотреть на окончание, которым оно увенчивается; ибо многих людей божество поманило счастьем, а потом ввергло в погибель».
И даже шевелится вопрос:
могло ли в данном случае
быть заблуждение Ницше добросовестным?
А между тем в той же грандиозной борьбе крохотного эллинского народа с могучей Персией — мало
ли в ней
было того, что
могло бы исполнить дух как раз великой веры в жизнь и в силу человеческого духа, веры в преодолимость грозных наджизненных сил?
Жизни тут
быть не
может,
может быть только тот суррогат жизни, тот недовершенный Дионис, имя которому — культ мгновения, в какой бы форме он ни выражался — в декадентски
ли утонченном упоении красотою острых мигов, или в ординарнейшем, грубом пьянстве.
Не появляется
ли,
быть может, мудрость на земле, как ворон, которого вдохновляет запах падали?» (Сумерки кумиров).
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь
ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний
ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу
мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Люблю я очень это слово, // Но не
могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд
ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не
могла, // Хоть ослепительна
была.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось
ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть,
может быть, она // Совсем иным развлечена.
Тогда — не правда
ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми
был замечен // И
мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?