Неточные совпадения
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим,
жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей… Но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную
истину, — он узнал, что на свете нет ничего страшного.
«Да, мне приснился тогда этот сон, мой сон третьего ноября! Они дразнят меня теперь тем, что ведь это был только сон. Но неужели не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне
истину? Ведь если раз узнал
истину и увидел ее, то ведь знаешь, что она
истина, и другой нет и не может быть. Ну, и пусть сон, и пусть, но эту
жизнь, которую вы так превозносите, я хотел погасить самоубийством, а сон мой, сон мой, — о, он возвестил мне новую, великую, обновленную, сильную
жизнь! Слушайте»…
«О, теперь
жизни и
жизни! — пишет смешной человек, проснувшись. — Я поднял руки и воззвал к вечной
истине: не воззвал, а заплакал; восторг, неизмеримый восторг поднимал все существо мое. Да,
жизнь! Я иду проповедывать, я хочу проповедывать, — что?
Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу».
Взор, однажды проникший в сокровенную «
истину»
жизни, уже не в состоянии тешиться обманчивым покрывалом Маии, блеском и радостью призрачного реального мира.
Этот целебный обман Аполлона спасал для
жизни грека гомеровского. Позднейшего, дионисического грека спасала трагедия. В ней взаимодействие дионисовой «
истины» и аполлоновой «иллюзии» достигло наибольшей глубины и гармоничности.
Аполлон не будет для нас божеством, набрасывающим на
истину блестящий покров «иллюзии», Дионис не будет божеством, сбрасывающим этот светлый, обманчивый покров с «
истины». И тот, и другой бог будут для нас лишь фактами различного религиозного отношения к
жизни.
Мне раньше нравилось это стихотворение. Теперь я почувствовал, как чудовищно неверно, как фальшиво передает оно жизнеощущение древнего эллина. Вовсе он не обвивал
истины священ ным покровом поэзии, не населял «пустой» земли прекрасными образами. Земля для него была полна
жизни и красоты,
жизнь была прекрасна и божественна, — не покров
жизни, а
жизнь сама. И не потому она была прекрасна и божественна, что
Главенствующим богом этого периода эллинской религиозной
жизни был Аполлон. Изображая его богом «светлой кажимости» и «обманчивой иллюзии», Ницше сильно грешил против
истины. Но он был глубоко прав, помещая данный религиозный период под знаком именно Аполлона. Все существенные особенности тогдашнего жизнеотношения удивительно ярко и исчерпывающе символизируются прекрасным и могучим образом этого бога.
И стоит перед этою
истиною человек, действительно, полный
жизни, «с бьющим через край здоровьем».
«В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим,
жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом… Но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную
истину, — он узнал, что на свете нет ничего страшного».
Но в Ницше хмеля
жизни нет. Отрезвевший взгляд его не может не видеть открывающихся кругом «
истин». И вот он старается уверить себя: да, я не боюсь их вызывать, эти темные ужасы! Я хочу их видеть, хочу смотреть им в лицо, потому что хочу испытать на себе, что такое страх. Это у меня — только интеллектуальное пристрастие ко всему ужасному и загадочному… Вот оно, высшее мужество, — мужество трагического философа! Заглянуть ужасу в самые глаза и не сморгнуть.
«Наша мысль, в своей чисто логической форме, не способна представить себе действительную природу
жизни, — говорит Бергсон. —
Жизнь создала ее в определенных обстоятельствах для воздействия на определенные предметы; мысль — только проявление, один из видов
жизни, — как же может она охватить
жизнь?.. Наш ум неисправимо самонадеян; он думает, что по праву рождения или завоевания, прирожденно или благоприобретено, он обладает всеми существенными элементами для познания
истины».
Объективной
истины не существует. Нелепо искать объективных ценностей. «Как будто ценности скрыты в вещах, и все дело только в том, чтоб овладеть ими!» — иронизирует Ницше. Ценности вещей скрыты не в вещах, а в оценивающем их человеке. «Нет фактов, есть только интерпретации». Поскольку дело идет об оценке
жизни, о выяснении ее «смысла», это, несомненно, так.
Здоровою частью своей души Ницше интуитивно чуял ту основную
истину, которою живо все живое, —
истину о глубокой, неисчерпаемой самоценности
жизни, не нуждающейся ни в каком «оправдании». Но чтобы человек познал эту
истину, нужны известные предусловия, нужна почва, которая бы питала ее. Это подсказала Ницше больная, упадочная часть его души, слишком ясно и болезненно чувствовавшая отсутствие этой почвы.
Но не будем все это подвергать критике. Не будем также спорить с Ницше, когда инстинкт
жизни, волю к
жизни он вдруг начинает подменять в своих построениях волею к «могуществу». Это завело бы нас слишком далеко. Простимся с Ницше. И, как драгоценную жемчужину-талисман, возьмем с собою его мысль о существе жизненной
истины...
Неточные совпадения
Очевидно, стало быть, что Беневоленский был не столько честолюбец, сколько добросердечный доктринер, [Доктринер — начетчик, человек, придерживающийся заучен — ных, оторванных от
жизни истин, принятых правил.] которому казалось предосудительным даже утереть себе нос, если в законах не формулировано ясно, что «всякий имеющий надобность утереть свой нос — да утрет».
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта
истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что
жизнь наша?
Но вы, как и большинство, слушаете голоса всех нехитрых
истин сквозь толстое стекло
жизни; они кричат, но вы не услышите.
Она внимала без упреков и возражений, но про себя — во всем, что он утверждал, как
истину своей
жизни, — видела лишь игрушки, которыми забавляется ее мальчик.
— Большинство людей только ищет красоту, лишь немногие создают ее, — заговорил он. — Возможно, что в природе совершенно отсутствует красота, так же как в
жизни —
истина;
истину и красоту создает сам человек…