Неточные совпадения
В христианстве
истина открывается младенцам, а не мудрым, и гнозис есть плод религиозной
жизни.
Истина стяжается
жизнью и подвигом, усилием воли и целостным духом, а не одним познанием.
Для мудрого, для посвященного
истины религиозной
жизни,
истины веры оказываются знанием.
Философия не может и не должна быть богословской апологетикой, она открывает
истину, но открыть ее в силах лишь тогда, когда посвящена в тайны религиозной
жизни, когда приобщена к пути
истины.
Истина освобождает, а путь к
истине открывается лишь посвящением в тайны религиозной
жизни.
Истина — живая,
истина есть также путь и
жизнь.
И вот живая
истина, цельная
истина не может раскрываться лишь интеллектуально, рассудочно, рационально; с ней можно соприкоснуться лишь в опыте религиозной
жизни.
Если существует своеобразный дух России, то дух этот ищет
истины как пути и
жизни, т. е.
истины живой, конкретной.
Философия должна быть свободной, должна искать
истину, но именно свободная философия, философия свободы приходит к тому, что лишь религиозно, лишь
жизни цельного духа дается
истина и бытие.
В этом только смысле можно сказать, что всякая теория познания имеет онтологический базис, т. е. не может уклониться от утверждения той
истины, что познание есть часть
жизни,
жизни, данной до рационалистического рассечения на субъект и объект.
Религиозный гнозис лишь превращает частную научную
истину в
истину полную и цельную, в
истину как путь
жизни.
И наука, и философия должны подчиниться свету религиозной веры не для упразднения своих
истин, а для просветления этих
истин в полноте знания и
жизни.
Но
истину нужно заслужить, и потому познание
истины есть подвиг цельной
жизни духа, есть творческое совершенствование бытия.
Поэтому
истина — путь и
жизнь.
Познание
истины есть перерождение, творческое развитие, посвящение во вселенскую
жизнь.
Поэтому
истина спасает,
истина дает
жизнь.
В грехопадении произошло смешение бытия с небытием,
истины с ложью,
жизни со смертью, и история мира призвана Провидением разделить эти два царства, действительное и призрачное.
В церкви и в вере дана абсолютная
истина и абсолютная
жизнь, и именно поэтому сфера церковной
жизни должна быть отграничена от государства и от знания как сфер принудительных и неабсолютных.
Вспомним творческий период
жизни Церкви, период вселенских соборов, когда вселенская церковная
истина побеждала бесчисленные ереси.
Только
истина, как путь и
жизнь, побеждает магию скуки.
Русская революционная интеллигенция, которая пожинает плоды своей деятельности в направлении и характере русской революции, которая и сама оказалась выброшенной за борт темными народными массами, слишком долго жила ложной верой, верой в идолов, а не в Бога живого, и душа была искажена этой ложью и этим идолопоклонством, была развращена и потеряла связь с духовными
истинами жизни.
«Могло или не могло это быть?» думал он теперь, глядя на нее и прислушиваясь к легкому стальному звуку спиц. «Неужели только за тем так странно свела меня с нею судьба, чтобы мне умереть?.. Неужели мне открылась
истина жизни только для того, чтоб я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но чтó же делать мне, ежели я люблю ее?» сказал он, и он вдруг невольно застонал по привычке, которую он приобрел во время своих страданий.
Живая жизнь борется в нем с холодною вечностью, брезгливо отрицающею жизнь. Андрей смотрит на сидящую у его постели Наташу. «Неужели только за тем так странно свела меня с нею судьба, чтобы мне умереть?» И сейчас же вслед за этим думает: «Неужели мне открылась
истина жизни только для того, чтобы я жил во лжи? Я люблю ее (Наташу) больше всего в мире. Но что же делать мне, ежели я люблю ее?»
Неточные совпадения
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта
истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что
жизнь наша?
Сначала ему снилась в этом образе будущность женщины вообще; когда же он увидел потом, в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей красоты, но и силу, готовую на
жизнь и жаждущую разумения и борьбы с
жизнью, все задатки его мечты, в нем возник давнишний, почти забытый им образ любви, и стала сниться в этом образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что в симпатии их возможна
истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.
Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах
истины, с которыми не знал, что делать в
жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее; гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи
жизнь и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными днями, лето — гуляньями и всю
жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
Он горячо благодарил судьбу, если в этой неведомой области удавалось ему заблаговременно различить нарумяненную ложь от бледной
истины; уже не сетовал, когда от искусно прикрытого цветами обмана он оступался, а не падал, если только лихорадочно и усиленно билось сердце, и рад-радехонек был, если не обливалось оно кровью, если не выступал холодный пот на лбу и потом не ложилась надолго длинная тень на его
жизнь.
Много мыслительной заботы посвятил он и сердцу и его мудреным законам. Наблюдая сознательно и бессознательно отражение красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя вокруг себя, подвигаясь в
жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь, с силою Архимедова рычага, движет миром; что в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой
истины и блага, сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении. Где же благо? Где зло? Где граница между ними?