Неточные совпадения
Только изредка вдруг ярко мелькнет
в памяти обрывок
образа, — какой-нибудь «лист зеленый, яркий, с жилками, и солнце блестит», — и сердце сожмется
в тоске по далекому и недостижимому.
Легенда о Великом Инквизиторе: «Настает темная, горячая и «бездыханная севильская ночь». Воздух «лавром и лимоном пахнет»… Юноша Ипполит
в «Идиоте» говорит: «Как только солнце покажется и «зазвучит» на небе (кто это сказал
в стихах: «на небе солнце зазвучало»? Бессмысленно, но хорошо!), — так мы и спать». И несколько раз он повторяет этот
образ: «когда солнце взойдет и «зазвучит» на небе».
Поистине, человек — это прирожденный дьявол. «Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto», — заявляет черт Ивану Карамазову. Я — сатана, и ничто человеческое мне не чуждо. Говорит он это по поводу полученного им ревматизма. Но не только подверженность ревматизму, —
в человеке вообще нет ничего, что было бы чуждо дьяволу. «Я думаю, — говорит Иван, — что, если дьявол не существует, и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему
образу и подобию».
Неужели хлопоты Свидригайлова о детях Катерины Ивановны внушили было Раскольникову предположение, что Свидригайлов каким-то
образом сумел не переступить только, а действительно стереть «черту»? Что он
в себе — один, что вокруг него тот вольный воздух, воздух, воздух, которого нет
в душной психологической лаборатории Раскольникова?
Так вот: не ожидал ли он теперь найти
в Свидригайлове эту «полную жизнь», это умение нести на себе две крови, умение вместить
в своей душе благодарный лепет Полечки Мармеладовой и вопль насилуемой племянницы г-жи Ресслих? Может быть,
в глубине души самого Достоевского и жила безумная мысль, что вообще это каким-то
образом возможно совместить. Но только полною растерянностью и отчаянием Раскольникова можно объяснить, что он такого рода ожидания питал по отношению к Свидригайлову.
Атеист Раскольников вдруг объявляет Порфирию, что он верует
в бога, даже буквально верует
в воскресение Лазаря. Нигилист Ипполит говорит, что вечную жизнь он допускает. Иван Карамазов «не бога не принимает, а только билет ему почтительнейше возвращает». Безбожник Кириллов постоянно зажигает лампадку перед
образом, Петр Верховенский говорит про него: «Он
в бога верует пуще, чем поп».
«Тополь знал, что умирает», «черемуха почуяла, что ей не жить». У Толстого это не поэтические
образы, не вкладывание
в неодушевленные предметы человеческих чувств, как делают баснописцы. Пусть не
в тех формах, как человек, — но все же тополь и черемуха действительно знают что-то и чувствуют. Эту тайную их жизнь Толстой живо ощущает душою, и жизнь эта роднит дерево с человеком.
Тщетно ждем мы от художника Толстого, чтобы он
в живых
образах показал нам раскрывшийся Левину смысл жизни. «С Кити никогда не будет ссор, с гостем, кто бы он ни был, буду ласков». Но с Кити Левин опять поссорился — и приходит к окончательному выводу: «Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить… Но жизнь моя теперь не только не бессмысленна, как было прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить
в нее».
Правда, мы немало также встречаем у Толстого благочестивых старцев и добродетельных юношей,
в них любовь и самоотречение как будто горят прочным, из глубины идущим огнем, но
образы эти обитают лишь
в одной резко обособленной области толстовского творчества —
в его «народных рассказах».
Вступая
в эту область, Толстой сурово обсекает все связи с бессознательною своею сущностью — единственным источником истинного художества; он творит только от головы, творит для поучения, — и вместо живых
образов получаются безжизненные восковые фигуры.
Какой-то есть
в Толстом органический дефект, делающий его неспособным рисовать
образы людей, жизненно живущих
в любви и самоотречении. Пробует, и вот — либо живые
образы мертвых людей, либо мертвые
образы людей будто бы живых. И, конечно, Толстой сам это чувствует. Как бы отчаявшись
в пригодности могучего орудия — художественного своего гения, он отбрасывает его
в сторону и настойчиво начинает доказывать, как выгодно должно быть для человека жить
в любви и самоотречении.
Вот что, оказывается, главным
образом удерживает Анну от разрыва с мужем! «Положение
в свете», а не сын!.. С другой стороны, и для Вронского разрыв этот оказывается вовсе не таким уже желанным. «Он был взят врасплох и
в первую минуту, когда она объявила о своем положении (беременности), сердце ее подсказало ему требование оставить мужа. Он сказал это, но теперь, обдумывая, он видел ясно, что лучше было бы обойтись без этого, и вместе с тем, говоря это себе, боялся, не дурно ли это».
«Да, да, вот они, те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные
образы», — говорил он себе, перебирая
в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном, белом свете дня, — ясной мысли о смерти.
Он не видел и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким
образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения,
в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления».
Когда скрытое существо жизни раскрывается перед душою
в таком виде, то понятно, что и душа отзывается на него соответственным
образом. Николенька Иртеньев рассказывает про себя: «Чем больше я смотрел на высокий, полный месяц, тем истинная красота и благо казались мне выше и выше, чище и чище, и ближе и ближе к Нему, к источнику всего прекрасного и благого, и слезы какой-то неудовлетворенной, но волнующей радости навертывались мне на глаза».
«Потому, что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. И как мне не веровать: я видел истину, — не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой
образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее
в такой восполненной целости, что не мог поверить, чтоб ее не могло быть у людей…»
Но ведь
в этом — весь Толстой, весь целиком! У него видели мы эту истину, и «живой
образ ее наполнил наши души». Разница только та, что прекрасные люди с земли-двойника куда более скучно-счастливы, чем люди с нашей земли у Толстого.
В книге своей «О рождении трагедии» молодой Ницше воскресил из греческой старины колоссальные
образы двух главных эллинских божеств — Аполлона и Диониса.
Восстановим
в общих чертах
образы двух этих эллинских божеств, как их понимал Ницше.
Таким
образом, Дионис, точно так же, как Аполлон, убеждает нас
в вечной радостности бытия; только эту радостность нам надлежит искать не
в явлении, а позади явлений.
Но тут внезапно приходит Аполлон и несет с собою целебный бальзам благодатного художественного обмана
в виде
образа трагического героя.
Человек, — заключает Ницше, — это диссонанс
в человеческом
образе. Для возможности жить этому диссонансу требуется прекрасная иллюзия, облекающая покровом красоты его собственное существо. Бытие и мир являются оправданными лишь
в качестве эстетического феномена.
Познакомимся же с обоими помимо Ницше, исследуем, каково было отношение к жизни у эллина аполлоновского и у эллина дионисовского, что такое представляли из себя боги Аполлон и Дионис. По времени своего царствования над душами эллинов Аполлон предшествовал Дионису. Рассмотрим сначала и мы аполлоновский тип отношения к жизни, как он выражается
в поэмах Гомера и лирике Архилоха, с одной стороны,
в самом
образе Аполлона — с другой.
Непрерывно боги вмешиваются даже
в невинные спортивные состязания и доставляют победу своим любимцам путями, для смертных совершенно непозволительными. Одиссей и Аякс Оилид состязаются
в беге. Афина заставляет поскользнуться побеждающего Аякса и таким
образом дает победу покровительствуемому ею Одиссею. И Аякс говорит...
Таким
образом, остается только покорность, резиньяция, которая покоится на вере
в судьбу».
Мрачное понимание жизни чудесным
образом совмещалось
в нем с радостно-светлым отношением к ней.
Подобно большинству крупных греческих богов, Аполлон создался из слияния целого ряда разнообразнейших местных божеств. Постепенно из бога стад, из бога растительности, из бога солнечного света образовался колоссальный образ-символ, вмещающий
в себе все существеннейшие стороны одного цельного, определенного, всеисчерпывающего отношения к жизни.
Однако уже и
в широкой публике тогдашних зрителей трагедии не вызывали смеха и недоумения
образы, подобные еврипидову Ипполиту.
Каким же
образом дионисические переживания одолевают
в человеке ощущение темноты и растерзанности мира, каким
образом спасают человека для жизни?
Но затем праздники эти странным
образом продвигаются далеко вперед,
в глубокую зиму: Дионисии на Поссейдеон (декабрь), Ленэи — на Гамелион (январь), который теперь получает и другое название — Ленэон (месяц выжимки винограда).
Искусство никоим
образом не должно ворошить воли, оно должно повергать человека
в «безвольное созерцание».
Также и человек
в этом мире представлялся автору «Рождения трагедии» «диссонансом
в человеческом
образе».
Вечная жизнь мистерий никоим
образом не понималась
в смысле вечного продолжения жизни на земле.
О, легковерный! Зачем ты бегущие призраки ловишь?
Нет, чего ищешь, нигде; отвернись, — и утратишь, что любишь.
Все, что ты видишь, — не больше, как твой отразившийся
образ:
В нем ничего своего; с тобою он вместе приходит,
Вместе с тобою уйдет…
Или скорее: предпринимаются сотни тысяч экспериментов, чтобы изменить способы питания, обстановку,
образ жизни нашего тела: сознание и оценки
в нем, все виды удовольствия и неудовольствия — показатели этих изменений и экспериментов.
Фукье-Тенвиль, знаменитый прокурор революционного трибунала
в эпоху террора, предлагал пускать перед казнью осужденным кровь, дабы, таким
образом, ослаблять мужество, с которым они шли на смерть.