Неточные совпадения
Связи с широкою и таинственною жизнью мира в душе человека нет. Нет также в его душе и естественной связи с другими людьми, с
человечеством. Труднее
всего для этого человека-одиночки вообразить, как можно из себя любить людей или даже просто «быть благородным».
«А что, когда бога нет? — говорит Дмитрий Карамазов. — Тогда, если его нет, то человек — шеф земли, мироздания. Великолепно! Только как он будет добродетелен без бога-то? Вопрос! Я
все про это… Ракитин смеется. Ракитин говорит, что можно любить
человечество и без бога. Ну, это сморчок сопливый может только так утверждать, а я понять не могу».
Чтобы доказать себе, что он «смеет», Раскольников убивает старуху процентщицу. «Я не человека убил, я принцип убил… Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем
человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного… Мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как
все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу? Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая, или право имею?»
«Как бы разумно, праведно и свято ни устроилось на земле
человечество, —
все это приравняется завтра к нулю.
Но, очевидно, не эту живую жизнь имеет в виду великий разум художника, говорящий устами Версилова. Ведь идея бессмертия души существует «многие тысячи лет»,
человечество не проходит мимо этой идеи, а, напротив,
все время упирается в нее. А мы
все ищем. Не в этом живая жизнь, которую чует Достоевский. Но не от него мы узнаем, в чем же она. Он сам не знает.
Это писано в 1902 году, когда Толстой давно уже и окончательно утвердился в своем учении о смысле жизни в добре. «Святые, каких можно себе только вообразить», разумеется,
всего полнее осуществили бы на земле тот «смысл добра», о котором мечтает Толстой. Тем не менее он предпочитает грешное современное
человечество, лишь бы существовали дети. Очевидно, в детях есть для Толстого что-то такое, что выше самой невообразимой святости взрослого. Что же это?
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо
всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети
человечества, что они братья».
То же и с Левиным. «Прежде, когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для
всех, для
человечества, он замечал, что мысли об этом были приятны, но самая деятельность всегда бывала нескладная; теперь же, когда он стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он чувствовал уверенность, что дело его необходимо и что оно
все становится больше и больше».
Настоящее сливается с будущим. Жизнь
человечества — это не темная яма, из которой оно выберется в отдаленном будущем. Это — светлая, солнечная дорога, поднимающаяся
все выше и выше к источнику жизни, света и целостного общения с миром.
Вся красота,
вся жизнь для нас,
все достоинство — в страдании. Бессмертные песни спело
человечество во славу страдания, вознесло его на такую высоту, что дух радостно бьется и тянется ему навстречу. К счастью же человек недоверчив и стыдлив. Он тайно берет его маленькими порциями для своего личного, домашнего обихода и стыдится счастья, как секретной болезни, и действительно превратил его в секретную болезнь, потерял способность достойно нести счастье.
Да что это — безумие больного
человечества? Кошмарный бред, от которого нужно очнуться и расхохотаться? Ведь даже борясь за будущее, мы в душе
все как будто боимся чего-то. Сами неспособные на радость, столь далекие от нее, опасливо уже задаем себе вопросы: не окажется ли счастье и радость синонимом статики? Не тем ли так и прекрасно будущее, что оно… никогда не придет? (Ибсен). Как прав Моррис! «Старый, жалкий мир с его изношенными радостями и с надеждами, похожими на опасения!..»
Образы эти удивительно ярко и полно воплощают два полярно противоположных жизнеощущения, которыми живет
человечество и которые непрестанно борются друг с другом на протяжении
всей его истории.
Прямо непонятно, как Ницше, так всегда настаивавший на аморальном существе жизни, не хотел видеть, что одною из центральнейших проблем милой ему трагедии была как раз проблема «нравственного миропорядка» — нелепейшая из
всех проблем, какие когда-либо ставило себе упадочное
человечество.
Отчего не убить старушонку-процентщицу — так себе, «для себя», чтоб только испытать страшную радость свободы? Какая разница между жертвою жизнью в пользу
человечества и какою-нибудь сладострастною, зверскою шуткою? Отчего невозможно для одного и того же человека изнасиловать малолетнюю племянницу г-жи Ресслих и
все силы свои положить на хлопоты о детях Мармеладовой? Для чего какая-то черта между добром и злом, между идеалом Мадонны и идеалом содомским?
«
Все… ну, напр., хоть законодатели и установители
человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и т. д., —
все до единого были преступники, и уж конечно не останавливались перед кровью, если только кровь могла им помочь…
В добывании силы жизни, в выведении человека на тот путь живой жизни, которым идет в природе
все живущее, — в этом прежде
всего «метафизический и религиозный смысл» также и социального освобождения
человечества.
Нет, конечно! Если смысл
всей борьбы
человечества за улучшение жизни — в том, чтобы превратить жизнь в пирушку, сделать ее «сытою» и «благоустроенною», то не стоит она этой борьбы. Но смысл не в этом. Обновление внешнего строя — только первый, необходимый шаг к обновлению самого человека, к обновлению его крови, нервов,
всего тела, к возрождению отмирающего инстинкта жизни.
Неточные совпадения
Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало
человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним
весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги!
А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был принесть мужик, таким же приносом орехов обложена была всякая баба; столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, —
все это сваливалось в кладовые, и
все становилось гниль и прореха, и сам он обратился наконец в какую-то прореху на
человечестве.
Он слушал и химию, и философию прав, и профессорские углубления во
все тонкости политических наук, и всеобщую историю
человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но
все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Далее, помнится мне, я развиваю в моей статье, что
все… ну, например, хоть законодатели и установители
человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, [Ликург — легендарный законодатель Спарты (9–8 вв. до н. э.);
— Что такое благороднее? Я не понимаю таких выражений в смысле определения человеческой деятельности. «Благороднее», «великодушнее» —
все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я отрицаю!
Все, что полезно
человечеству, то и благородно! Я понимаю только одно слово: полезное! Хихикайте, как вам угодно, а это так!