Неточные совпадения
Мы
видели: без
бога не только невозможно любить человечество, — без
бога жизнь вообще совершенно невозможна. В записных книжках Достоевского, среди материалов к роману «Бесы», есть рассуждение, которое Достоевский собирался вложить в уста Ставрогину...
В этой иллюзии держит человека Аполлон. Он —
бог «обманчивого» реального мира. Околдованный чарами солнечного
бога, человек
видит в жизни радость, гармонию, красоту, не чувствует окружающих бездн и ужасов. Страдание индивидуума Аполлон побеждает светозарным прославлением вечности явления. Скорбь вылыгается из черт природы. Охваченный аполлоновскою иллюзией, человек слеп к скорби и страданию вселенной.
Человек теперь
видит повсюду абсурды и ужасы бытия, чувствует душою страшную мудрость лесного
бога Силена.
Однако дионисическому эллину не грозила опасность впасть в буддийское отрицание воли. Острым своим взглядом он
видел страшное, разрушительное действие всемирной истории,
видел жестокость природы, ощущал всю истинность мудрости лесного
бога Силена — и тем не менее умел жить глубоко и радостно. Его спасала красота.
В том волнении радости и ожидания, которое было в душе, я ясно
увидел его — таинственного, темного
бога морских пучин.
Перечитайте Гомера, откиньте всех
богов, которых он выводит Вы
увидите, что, помимо них, божественная стихия священной жизни насквозь проникает гомеровы поэмы, — так проникает, что выделить ее из поэм совершенно невозможно. Ко всему, что вокруг, человек охвачен глубоко религиозным благоговением, — тем просто уважением, которое так восхищает Толстого. Все для человека полно торжественной значительности. —
Долго Приам-Дарданид удивлялся царю-Ахиллесу,
Виду его и величью; казалося,
бога он
видит.
Царь-Ахиллес удивлялся равно Дарданиду Приаму,
Глядя на образ почтенный и слушая старцевы речи.
Оба они наслаждались, один на другого взирая.
Кассандра. О, горе мне, горе!
О, Аполлон, Аполлон!
Хор. Зачем ты в скорби к Локсию взываешь?
Он не таков, чтоб плакальщиком быть.
Кассандра. О, горе мне, горе!
О, Аполлон, Аполлон!
Хор. Опять кощунственно зовешь ты
бога!
Ему не подобает
видеть слезы...
Мы
видели — с горем своим, с тяжкими ударами судьбы тогдашний эллин умел справляться силою собственного духа, не для этого ему нужны были
боги.
И если сила почитания загадочного
бога все же не ослабевала, а даже усиливалась, то причину этого теперь следует
видеть в другом: за изменчивого в своих настроениях, страдающего от жизни
бога жадно ухватилась душа человека, потому что
бог этот отображал существо собственной души человеческой — растерзанной, неустойчивой, неспособной на прочное счастье, не умеющей жить собственными своими силами.
И понятно, каким чуждым, — может быть, даже смешным, — должен был казаться древнему эллину этот новый
бог, в основу служения себе полагавший именно безумие, и безумие это признававший священным. Как Пенфей в еврипидовых «Вакханках», гомеровский грек должен был
видеть «великий позор для эллинов» в загоравшемся пожаре вакхических неистовствований. Но время было уже не то. И, как Тиресий Пенфею, это новое время могло бы ответить негодующему гомеровскому эллину...
Вячеслав Иванов, русский исследователь «эллинской религии страдающего
бога»,
видит в дионисическом безумии-экстазе характернейшую и почетнейшую особенность человека. Человек, по его мнению, прежде всего — animal ecstaticum. «Когда животное сошло с ума, — оно стало человеком». Навряд ли это так. Животное способно сходить с ума, впадать в несомненно дионисическое безумие, — и от этого еще не становится человеком.
Было все равно, почитать
богов или нет, — люди
видели, что погибают все без различия.
В той узкой области переживаний, которую захватывал первоначальный дифирамб хора сатиров, настроение глубокой пассивности было вполне естественным. Что такое, по Ницше, были эти сатиры? Гении природы, приведенные в восторг близостью
бога, разделяющие его страдания товарищи, в которых отражаются муки божества. «Хор, — говорит Ницше, — созерцает в видении господина и учителя Диониса, он
видит, как
бог страждет и возвеличивается, и поэтому сам не принимает участия в действии».
Никто
Среди
богов за смертных не вступился.
От гибели я смертных спас и принял
Такую казнь за то, что страшно
видеть,
Страшней терпеть. Я пожалел людей,
Но жалости не заслужил от
бога.
Аполлон в негодовании отшатнется от этой мертвой мудрости; он скажет: до чего же должна быть сокрушена воля, сила и стойкость человека, чтобы он смог принять такое единство мира и такое его оправдание! Но не
увидит трагический человек негодования, сверкнувшего в глазах
бога жизни и счастья. Повергшись ниц перед своим страдающим
богом, он благоговейно присоединит свой голос к хору эсхилова «Агамемнона...
Ты
видишь, как приветливо над нами
Огнями звезд горят ночные небеса?
Не зеркало ль моим глазам твои глаза?
Не все ли это рвется и теснится
И в голову, и в сердце, милый друг,
И в тайне вечной движется, стремится
Невидимо и видимо вокруг?
Пусть этим всем исполнится твой дух,
И если ощутишь ты в чувстве том глубоком
Блаженство, — о! тогда его ты назови
Как хочешь: пламенем любви,
Душою, счастьем, жизнью,
богом, —
Для этого названья нет:
Все — чувство. Имя — звук и дым…
Случайное ли это совпадение, глубочайший ли символ, но мы
видим, что и сам Дионис рождается дважды: в первый раз, «выкидышем», от смертной женщины, во второй раз, цельным существом, — от
бога.
Однако в этом одиночестве Ницше было для него и одно великое преимущество. Отвернувшийся от Диониса и сам отвергнутый Аполлоном, оставшийся без поддержки, в стороне от обоих
богов, он смог
увидеть много такого, чего никогда не
увидел бы человек, осененный благословением того или другого
бога.
Неточные совпадения
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но
видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
— Я тут еще беды не
вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради
Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль //
Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Старуха задумалась. Она
видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же
бог знает откуда, да еще и в ночное время.
«Ступай, ступай себе только с глаз моих,
бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие
видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый мужик.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, — сказал Хлобуев. И в голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. —
Вижу, что вас
Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.