Неточные совпадения
Плюшкин магазин. — Мама требовала, чтобы вечером, перед тем как ложиться
спать, мы не оставляли игрушек где
попало, а убирали бы их. Конечно, мы постоянно забывали. Тогда мама объявила,
что все неприбранные игрушки она вечером будет брать и прятать, как Плюшкин. И рассказала про гоголевского Плюшкина, как он тащил к себе все,
что увидит.
— Сестра, будь по-твоему. Но, если
что случится, да
падет моя кровь на твою голову!
— Теперь, сестра, я хорошо запомню,
что такое твой христианский бог… Хха-хха-хха!.. Проклятие тебе! Да
падет моя кровь на твою голову! Хха-хха-хха-хха-хха-хха-хха!..
— Витя,
что ты кричишь! Папа
спит!
Какие-то развязывались путы, какие-то запреты
падали, и я с упоением делал то,
что дома мне бы и в голову не пришло.
— На окне лежал мои серебряный наперсток. Когда я увидела,
что Витя держится за голову, я поверила,
что он, правда, расшибся. И я подумала: вот бы было хорошо, если бы его слезинка
упала в мой наперсток! Как бы я тогда этот наперсток берегла!
Оказалось: Маша вчера на улице споткнулась о тумбу,
упала и сильно расшибла себе ногу, так
что ее на извозчике отвезли домой, и она до сих пор лежит.
Поздно вечером мы расходимся
спать и долго еще говорим про Австралию, — благо, завтра воскресенье, можно
спать сколько угодно. Значит, скоро поедем… И ах! Только утром, проснувшись с протрезвившимися головами, мы соображаем,
что для всего этого требуется еще один маленький пустячок: выиграть двести тысяч!..
Правые тоже вели в сад, — он назывался Телячий сад, потому
что в нем
пасли телят.
Дверь мне отворила мама. Папа уже
спал. Я с увлечением стал рассказывать о пьяных учителях, о поджоге Добрыниным своего дома. Мама слушала холодно и печально, В
чем дело? Видимо, в чем-то я проштрафился. Очень мне было знакомо это лицо мамино: это значило,
что папа чем-нибудь возмущен до глубины души и с ним предстоит разговор. И мама сказала мне,
чем папа возмущен:
что я не приехал домой с бала, когда начался пожар.
Не мог я к нему подойти, не мог заговорить таким языком, чтоб он хотя бы понял, о
чем я говорю. Я стал рассказывать,
что люди, которые на земле жили праведно, которые не убивали, не крали, не блудили,
попадут в рай, — там будет так хорошо,
что мы себе здесь даже и представить не можем.
— Напротив, бог сказал,
что богатому гораздо труднее туда
попасть,
чем бедному.
Теперь каждый вечер, выучив наскоро уроки, я садился за Бокля (начал его с первой страницы), закуривал и наслаждался силою умственной работы, и
что вот я какую читаю книгу — Бокля! — как будто уже студент, и
что табачный пепел
падает на книгу (Некрасов...
И проповедник предлагал своим слушателям
пасть на землю и тоже плакать… Но плакать так не хочется! Хочется бегать, кувыркаться, радоваться тому,
что завтра праздник… Глаза мамы умиленно светятся, также и у старшей сестры. Юли, на лицах младших сестренок растерянное благоговение. А мне стыдно,
что у меня в душе решительно никакого благочестия, а только скука непроходимая и желание, чтобы поскорее кончилось. Тошно и теперь становится, как вспомнишь!
Я развращен был в душе, с вожделением смотрел на красивых женщин, которых встречал на улицах, с замиранием сердца думал, — какое бы это было невообразимое наслаждение обнимать их, жадно и бесстыдно ласкать. Но весь этот мутный душевный поток несся мимо образов трех любимых девушек, и ни одна брызг а не
попадала на них из этого потока. И
чем грязнее я себя чувствовал в душе, тем чище и возвышеннее было мое чувство к ним.
Лекции я посещал усердно. Ходил в Публичную библиотеку и там читал книги, рекомендованные профессорами, — особенно по русской литературе: я хотел специализироваться в ней. По вечерам, когда Миша ложился
спать, я садился за свой стол, курил папиросу за папиросой и в густо накуренной комнате сочинял стихи, читал по-немецки «Фауста» и Гейне и вообще то,
что было для себя.
И
что за «Модный свет», как могли туда
попасть мои стихи?
Оказалось, — стихотворение, правда, мое, заглавие ему дала редакция, а в «Модный свет» оно
попало потому,
что и «Всемирная иллюстрация» и «Модный свет» издавались одною фирмою, Герман Гоппе и К°, и стихи мои из одной редакции были переданы в другую.
Я был очень доволен своею статью. Собрал к себе товарищей и прочел. Много спорили. Был, между прочим, и Печерников. На следующий день он мне сказал в университете,
что передал содержание моего реферата своему сожителю по комнате, студенту-леснику Кузнецову, — тот на него
напал так,
что не дал
спать до трех часов ночи.
—
Что, брат,
попало тебе вчера от меня? Поделом. Това-арищ называешься! Придрался к описке и высмеял перед всеми. Нет, брат, на мне обожжешься! Голыми руками за меня не берись… А по существу дела я вчера гораздо больше был согласен с тобою,
чем с собой.
Когда я получил отказ от академии, прием прошений в университеты был уже закончен, в Московский университет я
попасть не мог. Узнал,
что в Дерптский университет принимают легко, не считаясь с формальностями о сроке и прочем. Университет был немецкий. Но немецкий язык я знал, и предстояла хорошая практика в нем.
Я собирался уезжать. Жил я совсем один в небольшом глинобитном флигеле в две комнаты, стоявшем на отлете от главных строений. 1 октября был праздник покрова, — большой церковный праздник, в который не работали. Уже с вечера накануне началось у рабочих пьянство. Утром я еще
спал. В дверь постучались. Я пошел отпереть. В окно прихожей увидел,
что стучится Степан Бараненко. Он был без шапки, и лицо глядело странно.
— И вот, я не знаю… Есть ли во мне вправду что-нибудь, как ждала Шура. Теперь нет того, кто мог бы мне это сказать… Вот почему мне так важно,
что вы меня тогда поцеловали. Иногда так важно, так нужно бывает найти поддержку, услышать от человека: «Не
падай духом! Хорошо!»
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях
попадал, // И то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно
спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. //
Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из
опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Уж темно: в санки он садится. // «
Пади,
пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, //
Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским живым // И ананасом золотым.