Неточные совпадения
— Ну, брат,
счастье твое! А
то бы я тебя угостил!
Алкида некогда, с которым в силе
Никто б равняться не посмел,
Богини две, явившися, спросили,
Какой себе желает он удел.
Одна из них была почти совсем нагая,
Со взором наглым и живым;
Себя самодовольно озирая,
Она явилася пред ним.
«Если бы, — она сказала, —
Ты последовал за мной,
То тебе б я показала,
Как приятен моя покой.
Ты примеру большей части
Человеков подражай,
И в несчастья, как и в
счастья,
Лишь меня ты призывай».
Что-то мне сулит свиданье, —
Счастье? Горе?
Вновь ли светлые мечтанья?
Слез ли море?
Как мне знать? Но отчего же
С чудной силой
Шепчет мне одно и
то же
Голос милый:
Странен был мой страх напрасный,
Глупы слезы.
Вновь рассвет настанет ясный,
Песни… Грезы…
Кто крест однажды будет несть,
Тот распинаем будет вечно;
Но если
счастье в жертве есть,
Он будет счастлив бесконечно.
Награды нет для добрых дел.
Любовь и скорбь — одно и
то же.
Но этой скорбью кто скорбел.
Тому всех благ она дороже.
Какое дело до себя,
И до других, и до вселенной
Тому, кто следовал, любя.
Куда звал голос сокровенный?
Но кто, боясь за ним идти,
Себя раздумием тревожит, —
Пусть бросит крест свой средь пути.
Пусть ищет
счастья, если может!
Странным сейчас кажется и невероятным, как могла действовать на душу эта чудовищная мораль: не раздумывай над
тем, нужна ли твоя жертва, есть ли в ней какой смысл, жертва сама по себе несет человеку высочайшее, ни с чем не сравнимое
счастье.
Величайшее
счастье о
ту ночь он изведал:
Он, природою проклятый, людям чужой.
Кому бог ничего, кроме горестей, не дал, —
Сам он дал себе
счастье…
Совсем новые люди были кругом — бодрые, энергичные, с горящими глазами и с горящими сердцами. Дикою и непонятною показалась бы им проповедь «
счастья в жертве», находившая такой сочувственный отклик десять лет назад.
Счастье было в борьбе — в борьбе за
то, во что верилось крепко, чему не были страшны никакие «сомнения» и «раздумия».
После ужина вдруг взял бутылку вина и собрался идти гулять. Настасья Николаевна испугалась и шепотом умолила актера пойти вместе с ним. До четырех часов они шатались по острову, Андреев выпил всю захваченную бутылку; в четыре воротились домой; Андреев отыскал в буфете еще вина, пил до шести, потом опять потащил с собою актера к морю, в пещеру.
Тот не мог его удержать, несколько раз Андреев сваливался, — к
счастию, в безопасных местах, воротились только к восьми утра. Андреев сейчас же завалился спать.
— Не понимаю вас. Если человек понял, что
счастье — в любви,
то он и будет жить в любви. Если я стою в темной комнате и вижу в соседней комнате свет и мне нужен свет, —
то как же я не пойду туда, где свет?
А я не мог понять, как же этого не может понять имена Толстой: в чем же трагедия всех рисуемых им искателей, как не в
том, что они оказываются неспособными жить «в добре», твердо убедившись умом, что
счастье — только в добре?
В романе мы видим отражение глубочайшей душевной сущности Толстого, — его непоколебимую веру в
то, что жизнь по существу своему светла и радостна, что она твердою рукою ведет человека к
счастью и гармонии и что человек сам виноват, если не следует ее призывам.
— О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите. А между
тем счастие, счастие — где оно? Кто может сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте всё, что я вам прошлый раз не договорила, не посмела сказать, всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю… — И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
Неточные совпадения
Чужие и свои победы, // Надежды, шалости, мечты. // Текут невинные беседы // С прикрасой легкой клеветы. // Потом, в отплату лепетанья, // Ее сердечного признанья // Умильно требуют оне. // Но Таня, точно как во сне, // Их речи слышит без участья, // Не понимает ничего, // И тайну сердца своего, // Заветный клад и слез и
счастья, // Хранит безмолвно между
тем // И им не делится ни с кем.
Вообрази, Деребину какое
счастье: тетка его поссорилась с сыном за
то, что женился на крепостной, и теперь записала ему все именье.
Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между
тем подумал про себя: «Это, однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят, значит
счастие, если встретишь покойника».
Все, что мог сделать умный секретарь, было уничтоженье запачканного послужного списка, и на
то уже он подвинул начальника не иначе, как состраданием, изобразив ему в живых красках трогательную судьбу несчастного семейства Чичикова, которого, к
счастию, у него не было.
И еще грустнее становилось ему потом, и, веря
тому, что нет на земле
счастья, оставался он на целый день скучным и безответным.