Неточные совпадения
И я плакал еще горше. Потом стал рассуждать
так: я вчера вечером блинчиков не ел. Миша и Юля ели. Ну и что ж? Теперь-то, утром, — не все равно? Иначе бы я себя теперь чувствовал, если бы вчера ел блинчики? Приятнее сейчас Юле? Вовсе
нет. Одинаково у всех троих ничего сладкого.
Иногда бывало: Геня, Миша, я и Юля сойдемся с таинственными лицами в укромном углу сада в
такое время, когда никого из больших в саду
нет.
— Приятнее — да. А почетности
такой уж
нет.
«Вдруг бы он сказал: „Очень, очень приятно видеть
таких детей! Вот вам за это — рубль!“ Или
нет, не рубль, а — „десять рублей“!
Потом стал думать о другом. Подошел к дому, вошел в железную, выкрашенную в белое будку нашего крыльца, позвонил. Почему это
такая радость в душе? Что
такое случилось? Как будто именины… И разочарованно вспомнил: никаких денег
нет, старик мне ничего не дал, не будет ни оловянных армий, ни шоколадных окопов…
— Плюшкин?
Такого там
нет.
Посадник
Ты разве трус?
Василько
Ты знаешь сам, что
нет.
Посадник
А коль не трус, о чем твоя забота?
Не пред людьми, перед собой будь чист!
Василько
Так, государь, да не легко же…
Посадник
Что?
Чужие толки слушать? Своего,
А не чужого бойся нареканья. —
Чужое — вздор!..
— Пусть лучше я потерплю убыток, но пусть мой сын знает:
нет таких причин, которые бы могли оправдать нарушение раз данного слова!
— Да
нет же, ее нельзя видеть, она
такая… невидимая…
Я говорил, что с седьмого класса перестал интересоваться отметками и наградами.
Нет, должно быть, это было не
так. Во всяком случае, помню, — мне очень хотелось кончить курс с золотою медалью; на словах высказывал полное безразличие и даже презрение, но в душе очень хотелось.
— Сказки!.. Да вы знаете ли, батенька мой, что одни эти сказки стоят всей «новой» литературы за последние двадцать лет, — всех ваших Помяловских, Щедриных и Глебов Успенских! Вы только посмотрите, какой там слог! Ну-ка, покажите мне где-нибудь еще
такой слог!
Нет, я говорю, покажите, где есть еще
такой слог! А? Ага! Кхх! Ха-ха!
— Фраза эта
так глубоко западает вам в душу, в ваше самое святое святых, и
так ее обжигает, что
нет возможности отделаться от нее на всю жизнь.
— Да-а, Бетховен… Во мне ничего
нет, понимаете? — ничего
нет целого, все и всюду поломано, скомкано, и все болит. Но Бетховен отрывает меня от маленьких моих болей, я впадаю в состояние безумства и оживаю. Потом пробуждаюсь и снова умираю.
Так вот по свету и волочусь.
—
Нет, погоди! Я — великий писатель, это уже факт! А скажи мне, пожалуйста, — кто
такое ты? Кто ты
такой?
Если
таких отношений
нет, то будет не любовь, а разврат.
А в
таком случае —
такая ли уж большая разница между подвигом Желябова и подвигом гаршинского безумца? Что отрицать? Гаршинский безумец — это было народовольчество, всю свою душу положившее на дело, столь же бесплодное, как борьба с красным цветком мака. Но что до того? В дело
нет больше веры? Это не важно. Не тревожь себя раздумьем, иди слепо туда, куда зовет голос сокровенный. Иди на жертву и без веры продолжай то дело, которое предшественники твои делали с бодрою верою Желябовых и… гаршинских безумцев.
Но
нет. Все-таки — нельзя терять веры в будущее. Оно придет — хорошее, исполненное любви. Вот как обосновывал Надсон эту веру...
— Я глубоко убежден:
нет между друзьями
таких недоразумений, которых нельзя было бы благополучно распутать. За одним только исключением: если в отношения замешана женщина. Ну, тогда пиши пропало!
Прошло еще три месяца — ответа
нет. В конце марта я попросил Марусю зайти в редакцию и взять рукопись обратно. Она зашла. Ее встретил какой-то господин и сказал, что только что прочитал мою рукопись, что повесть замечательная, что в настоящее время редко приходится читать
такие хорошие вещи…
Я чувствовал, что
нет на человеческом языке
такого слова, которое могло бы определить животворящую тайну этого каменного существа…
— Ну да же! Ведь это было только искание формы, — возможна ли
такая форма или
нет.
— И вот, я не знаю… Есть ли во мне вправду что-нибудь, как ждала Шура. Теперь
нет того, кто мог бы мне это сказать… Вот почему мне
так важно, что вы меня тогда поцеловали. Иногда
так важно,
так нужно бывает найти поддержку, услышать от человека: «Не падай духом! Хорошо!»
— Но если
нет у человека в душе этой любви? Он может сознавать умом, что в
такой любви — высшее счастье, но
нет у него ее,
нет непосредственного, живого ее ощущения. Это величайший трагизм, какой может знать человек.
— Скучно жить, Антон Павлович! Все
так серо: люди, небо, море… И
нет желаний… Душа в тоске… Точно какая-то болезнь…
Самое курьезное было вот что: я говорил про «чудо» просто в фигуральном, конечно, смысле, имея в виду неожиданность событий, и совершенно упустил из вида публику, перед которой я это говорил Для Бердяева, Булгакова «чудо» — это было нечто совершенно реальное, могущее совершиться как таковое, и они мне старались доказать, что
нет никакого основания ожидать
такого «чуда».
— Если они считают меня достойным, то должны бы выбрать независимо от того, откажусь я или
нет. Пусть они действуют
так, как им повелит их совесть, а я буду поступать, как мне подскажет моя.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и
нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно
так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. //
Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С
такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать
нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы
нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; //
Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: //
Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да
нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.