Неточные совпадения
Помню, как со свечою в руке перед сном бесшумно обходит все комнаты и проверяет, заперты ли двери и окна, — или как, стоя
с нами перед образом
с горящею лампадкою, подсказывает нам молитвы, и в
это время ее глаза лучатся так, как будто в них какой-то свой, самостоятельный свет.
Она была очень религиозна. Девушкою собиралась даже уйти в монастырь. В церкви мы
с приглядывающимся изумлением смотрели на нее: ее глаза сняли особенным светом, она медленно крестилась, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи, и казалось, что в
это время она душою не тут. Веровала она строго по-православному и веровала, что только в православии может быть истинное спасение.
Так вот, для
этого сада папа в свободное
время смастерил огромное сооружение аршина в два длины и полтора ширины, по которому учащиеся наглядно могли знакомиться
с тем, что такое залив, остров, мыс, ущелье и т. д.
Мама, как узнала, пришла в ужас: да что же
это! Ведь этак и убить могут ребенка или изуродовать на всю жизнь! Мне было приказано ходить в гимназию
с двоюродным моим братом Генею, который в то
время жил у нас. Он был уже во втором классе гимназии. Если почему-нибудь ему нельзя было идти со мной, то до Киевской улицы (она врагу моему уже была не по дороге) меня провожал дворник. Мальчишка издалека следил за мною ненавидящими глазами, — как меня тяготила и удивляла
эта ненависть! — но не подходил.
С этим воспоминанием связано у меня а другое, — о столкновении во
время этой работы
с Генею. Не помню, из-за чего мы поссорились. Ярко помню только: стою на дворе
с железным заступом в руках около песочной кучи, тачка моя наполнена песком, рядом Генина тачка. Я воплю неистово, исступленно, и в голове моей мелькает...
Мы
с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас — Оля и Маша. Я все
время в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровьи папы и мамы, о переходе моем в следующий класс, — и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались глазами. Она усмехалась и медленно отводила глаза. И я в смущении думал: чего
это она все смеется?
Приходит посадник. Василько проговаривается, что затеял
с товарищами
этою ночью вылазку из осажденного Новгорода. Посадник в негодовании выясняет ему всю преступность их затеи в такое
время, когда важен всякий лишний человек… Я прикидывал глазом, — много ли остается чтения? Много. Эх, не поспею в кухню. Акулина поставит картошку в духовку, — тогда уж не даст. А за обедом совсем уж другой вкус у картошки.
Несколько десятков лет уже прошло
с тех пор. И только теперь я соображаю, как упорно и как незаметно папа работал над моим образованием и как много он на
это тратил своего
времени, которого у него было так мало.
Эти все разговоры — так, введение только. Потом мы остаемся в своей компании — Люба, Катя, Наташа, я, — и
с нами неизменно Екатерина Матвеевна, тетя Катя, сестра Марии Матвеевны,
с черными смеющимися про себя глазами, очень разговорчивая. Ей не скучно
с нами, она все
время связывает нас разговором, когда мы не можем его найти. Как теперь догадываюсь, — конечно, она неизменно
с нами потому, что нельзя девочек оставлять наедине
с мальчиком, но тогда я
этого не соображал.
Да! Девочки Конопацкие
с их тетей, Екатериной Матвеевной. И Люба, и Катя, и Наташа! Я повел гостей в сад… Не могу сейчас припомнить, были ли в то
время дома сестры, старший брат Миша. Мы гуляли по саду, играли, — и у меня в воспоминании я один среди
этой опьяняющей радости, милых девичьих улыбок, блеска заходящего солнца и запаха сирени.
До шестого класса гимназии я искренно и полно верил в православного бога. Одно
время,
с полгода, — помнится, было
это в четвертом классе, — я переживал период аскетизма: постился
с умилением, ходил на все церковные службы, перед гимназией заходил к Петру и Павлу к ранней обедне, молился перед сном горячо и подолгу.
У меня, кроме всех
этих общих забот, была еще одна, своя. Я сидел у себя за столом над маленькой тетрадочкой в синей обертке, думал, покусывал карандаш, смотрел на ледяные пальмы оконных стекол и медленно писал. Записывал темы для разговоров
с дамами во
время кадрили.
Но ничего
этою не было. Были случайные, разрозненные знакомства
с товарищами, соседями по слушанию лекций. Я вообще схожусь
с людьми трудно и туго, а тут мое положение было особенно неблагоприятное. Большинство студентов первое
время держалось земляческими группами, я же из туляков был в Петербургском университете один. Все остальные поступили в Московский. Было грустно и одиноко.
Очень глубокий старик, всегда в сером халате
с голубыми отворотами,
с открытою волосатою грудью; длинная рыжевато-седая борода, на выцветших глазах большие очки
с огромною силою преломления, так что глаза за нами всегда казались смещенными. Быстрый, живой, умный, очень образованный.
С давящимся хохотом, — как будто его душат, а он в
это время хохочет.
Привязанность Гаврилы Ивановича к дочери и ее к нему была трогательна и страшна. Жутко было представить, что случится
с одним, если другой умрет. И случилось вот что: кажется,
это было в начале девяностых годов, — Гаврила Иванович заболел крупозным воспалением легких и умер. Зиночка сейчас же пошла к себе в комнату и отравилась хлоралгидратом. В «Новом
времени» появилось объявление об их смерти в одной траурной рамке, и хоронили их обоих вместе.
— Сашка! Я давно уже тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты по коридору, даже не смотришь на меня… Господи! — думаю. — За что? Уж я ли к нему… Друг мой дорогой! И
с удивлением слушал самого себя. Говорят, — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели я, правда, так люблю
этого длинного дурака? Как же я
этого раньше сам не замечал? А в душе все
время было торжествование и радость от того, что мне сказал Шлепянов.
Но главное: мы знали, за
это время он имел целый ряд связей
с женщинами, — и покупных и не платных.
26 мая 1899 года исполнилось его лет со дня рождения Пушкина. Официальные учреждения и приверженная правительству печать,
с «Новым
временем» во главе, собрались торжественно праздновать
этот юбилей. Разумеется, ни у кого из любящих литературу не было охоты соединиться в праздновании памяти Пушкина
с духовными потомками Бенкендорфа и Булгарина.
Однако приезжала она однажды в Россию и раньше, до своего легального возвращения. Было
это зимою 1899–1900 г. Целью ее поездки было установить непосредственную связь
с работавшими в России социал-демократами, лично ознакомиться
с их настроениями и взглядами и выяснить им позицию группы «Освобождение труда» в возникших за границею конфликтах. Жила она, конечно, по подложному паспорту, и только несколько человек во всем Петербурге знали, кто она. В
это время я
с нею и познакомился.
На
эту тему приятель наш вел в то
время журнальную полемику
с Н. К. Михайловским.
В последней фразе очевидная опечатка. «Кончать мне
с тобой или нет?». Я совершенно был не осведомлен о взаимоотношениях Горького и Андреева и никаких тут советов Андрееву дать бы не мог. Но Андреев, как
это видно и из
этих моих воспоминаний, остро думал в то
время о самоубийстве. Фразу, очевидно, следует читать: «Кончать мне
с собой или нет?»
Воротившись домой, пили чай. В углу залы был большой круглый стол, на нем лампа
с очень большим абажуром, — тот уголок не раз был зарисован художниками. Перешли в
этот уголок. Софья Андреевна раскладывала пасьянс… Спутник наш, земец Г., сходил в прихожую и преподнес Толстому полный комплект вышедших номеров журнала «Освобождение», в то
время начавшего издаваться за границей под редакцией П. Б. Струве.
Двое из членов товарищества, известный в свое
время драматург
С. Д. Разумовский (Махалов) и «любитель литературы» Д. Я. Голубев (такие любители обычно сами тайно балуются литературой), — так вот
эти двое согласились взять на себя ответственность за все предприятие, и официальное полное наше название получилось такое...
Ив. Бунин настойчиво требовал, чтобы мы немедленно приступили к изданию сборников. Я был решительно против
этого: для сборников требовались средства, которых у нас еще не было, за статьи для сборника нужно было платить сразу, чего мы сделать не могли; кроме того для сборников нужна была не такая расплывчатая платформа, как для издания книг, платформа, о которой нужно было еще договориться
с товарищами. Бунин все
время бузил, возмущался.
Самое трудное в ведении дел издательства была необходимость непрерывной борьбы
с той обывательщиной, которую все
время старалось проводить общество «Среда»
с возглавлявшими ее братьями Буниными. Мне, кажется, уже приходилось писать о московских «милых человеках», очень друг к другу терпимых, целующихся при встречах, очень быстро переходящих друг к другу на ты. Помню, как коробило
это беллетриста д-ра
С. Я. Елпатьевского...
Я в
это время вращался в революционной среде, часто виделся
с Ив.
И чувствовалась в
это время с ним какая-то братская связь, и что-то трогательное было в
это время в его отношении ко мне.