Неточные совпадения
Я очень сконфузился.
Стал приглядываться. Верно! Все держат вилку и ножик концами пальцев, легко и красиво, и только мы
с Мишею держим их в кулаках,
как будто собираемся резать крепкую подошву.
С Машею встреча била неловкая и церемонная. Я почтительно расшаркался, она холодно подала мне руку. Про «ты» забыли и говорили друг другу «вы». За лето волосы у Маши отросли, она
стала их заплетать в толстую и короткую косу. Вид был непривычный, и мне больше нравилось,
как было.
Распрощались. Они ушли. Я жадно
стал расспрашивать Юлю про Машу. Юля рассказала: перед тем
как уходить. Маша пришла
с Юлею под окно моей комнаты (оно выходило в сад) и молилась на окно и дала клятву, что никогда, во всю свою жизнь, не забудет меня и всегда будет меня любить. А когда мы все уже стояли в передней, Маша выбежала
с Юлею на улицу, и Маша поцеловала наш дом. Юля отметила это место карандашиком.
Я
с одушевлением
стал рассказывать о вторжении диких германских варваров в Италию, о боях
с ними Мария, о том,
как жены варваров, чтобы не достаться в руки победителям, убивали своих детей и закалывались сами. Учитель, задавший мне свой вопрос
с ироническим недоверием, слушал, пораженный, и весь класс слушал
с интересом. Я получил за свою работу пять
с крестом, — у нас отметка небывалая.
Я уходил побежденный. Но по мере того
как я рос и развивался, схватки
с папой
становились чаще, продолжительнее, горячее.
Герасим — стройный парень, высокий и широкоплечий,
с мелким веснущатым лицом; волосы в скобку, прямые, совсем невьющиеся; на губах и подбородке — еле заметный пушок, а ему уж за двадцать лет. Очень силен и держится прямо,
как солдат. Он из дальнего уезда, из очень бедной Деревни. Ходит в лаптях и мечтает купить сапоги. Весь он для меня, со своими взглядами, привычками, — человек из нового, незнакомого мне мира, в который когда заглянешь — стыдно
становится, и не веришь глазам, что это возможно.
Однако вся гордость своею ученостью и умственностью моментально выскакивала у меня из души,
как только я вспоминал о Мерцалове. Он был мой одноклассник, сын крупного тульского чиновника. В младших двух классах я был первым учеником первого отделения, а он второго. В третьем классе оба отделения слились.
Стал первым учеником я, — но только потому, что
с этого времени Мерцалов
стал выказывать глубочайшее презрение к гимназической науке и хорошим отметкам.
Заглянул… Эх, ты, господи! Все пропустил! Катя уже лежала в постели, покрывшись одеялом, и читала. На ночном столике горела свеча. Я видел смуглые, нагие до плеч руки, видел,
как рубашка на груди выпукло поднималась. Горячо стучало в висках, дыхание
стало прерывистым… Не знаю, сколько времени прошло. Катя приподнялась, потянулась к свече, я на миг увидел над кружевным вырезом рубашки две белые выпуклости
с тенью между ними, — и темнота все захлопнула.
Было на душе стыдно и страшно. Если бы я не догадался отбежать, он бы меня пристукнул, и я так бы и умер, — пакостный, грязный и развратный. Вспоминал:
какая гадость! Но ярче
становились воспоминания; прелестные нагие руки, выпуклости над вырезом рубашки… И
с отчаянием я чувствовал: все-таки пойду туда еще и еще раз, — не будет силы воли удержать себя!
Помню Наташу в тот вечер, — в белом коротком платье
с широкою голубою лентою на бедрах, быстро семенящие по полу детски-стройные ножки в белых туфельках и белых чулках. И когда для вальса или польки она клала руку мне на плечо, ее лицо переставало улыбаться, и огромные глаза
становились серьезными и лучистыми,
как у мадонны.
После ужина начали играть в разные игры. Папа
стал играть вместе
с нами. Я был в ударе до вдохновения, до восторга. Острил, смеялся. Чувствовал,
как я всем нравлюсь и
как мне все барышни нравятся, особенно три Конопацкие.
Какие милые!
Какие милые! И Люба, и Катя, и Наташа.
Я стою в середине, между двумя центральными упорами сводов, и поглядываю через головы вперед и влево. Служба идет в правом приделе, а перед левым двумя рядами стоят пансионерки Конопацких. Вижу сбоку фигуру Екатерины Матвеевны, и вот — характерная рыжая коса Кати под котиковою шапочкой… Здесь! Сразу все вокруг
становится значительным и прекрасным. Я слежу,
как она крестится и кланяется,
как шепчется
с соседкой-подругой.
Какая стройная,
как выделяется своим изяществом из всех пансионерок!
Я давно уже,
с тех пор
как стал работать деревенскую работу,
с удовольствием выпивал перед едою рюмку-другую водки.
Я соображаю шумящею головою, что ведь Доня, наша горничная, — ее сестра, значит, дома
станет известно,
как я тут пьянствую
с мужиками.
По мере того
как я рос и развивался, схватки
с папой о боге
становились все чаще и горячее.
Мы
с Мишею решили: когда осенью опять поедем в Петербург, — обязательно искать две комнаты; хоть самых маленьких, но чтобы две. В одной слишком мы стесняли друг друга: один хочет спать, другой заниматься, свет мешает первому; ко мне придут товарищи, а Мише нужно заниматься. И мы постоянно ссорились из-за самых пустяков. Со второго года,
как стали жить в раздельных комнатах, за все три года остальной совместной жизни не поссорились ни разу.
Хоронили его в ясное мартовское утро. Снег блестел, вода капала
с крыш.
Какие у всех на похоронах были славные лица! Я уж не раз замечал,
как поразительно красиво
становится самое ординарное лицо в минуту искренней, глубокой печали. Гроб все время несли на руках, были венки.
Папа очень сочувственно относился к моему намерению.
С радостью говорил,
как мне будет полезна для занятий химией домашняя его лаборатория,
как я смогу работать на каникулах под его руководством в Туле, сколько он мне сможет доставлять больных для наблюдения. Он надеялся, что я пойду по научной дороге,
стану профессором. К писательским моим попыткам он был глубоко равнодушен и смотрел на них
как на занятие пустяковое.
Книжка вызвала ряд критических
статей в журналах и газетах. Я
с большим любопытством ждал,
как отзовется на книжку Михайловский? Центральное место в книжке занимала повесть «Без дороги», которою он был очень доволен. Но, ввиду позднейшего отношения ко мне Михайловского, трудно было ждать, чтобы он отнесся к книжке благосклонно.
Как же выйдет он из затруднения?
Вот
как он вышел, В двух первых книжках «Русского богатства» за 1899 год он поместил длинную
статью, посвященную разбору моей книжки. Михайловский разбирал мои рассказы в хронологическом порядке. Вообще говоря, замечал он, смешна, когда молодые авторы считают нужным помечать каждый рассказ годом его написания. Но в данном случае приходится пожалеть, что этого нет. А жалеть приходилось потому, что это важно было… для определения быстрого моего падения
с каждым следующим рассказом.
И, разделив страницу вертикальною чертою пополам, я на одной стороне выписал из
статьи Михайловского негодующие вопросы Богучарскому, почему он скрыл от читателей такие-то и такие-то цитаты из Успенского, а на другой стороне — выписки из
статьи Богучарского
как раз
с этими цитатами.
И вот Михайловский взял у Якубовича его выписку из
статьи Богучарского и по одной этой выписке, не заглянув в самого Богучарского, написал свою громовую
статью.
Как мог попасть в такой просак опытный журналист,
с сорока годами журнальной работы за плечами? Единственное объяснение: марксистов он считал таким гнусным народом, относительно которого можно верить всему.
— Знаете,
с кем бы мне всего интереснее было поговорить об этом?
С Верой Засулич, Вы помните,
как ее описывает Степняк-Кравчинский в «Подпольной России»? И такой человек,
с чисто народническою душою,
стал социал-демократом! Правда, интересно бы
с нею поговорить? Ей-богу, готов бы за границу поехать, только чтоб
с нею побеседовать.
Так это было не по-московски! Во-первых, ну, полицейский врач, — что же из того? А во-вторых: счел человек нужным почему-нибудь отказать, — и лицо
станет растерянным, глаза забегают… «Я, знаете,
с удовольствием бы… Но, к сожалению, помещение тесное… Несмотря на все желание, никак не могу…» А тут,
как острым топором отрубила: «избавьте!»
И почтительно-свысока, тем же снисходительным тоном,
каким взрослые люди говорят
с очень милым, но малопонятливым ребенком, Г.
стал излагать Толстому прописные истины о благах политической свободы.
Ив. Бунин настойчиво требовал, чтобы мы немедленно приступили к изданию сборников. Я был решительно против этого: для сборников требовались средства, которых у нас еще не было, за
статьи для сборника нужно было платить сразу, чего мы сделать не могли; кроме того для сборников нужна была не такая расплывчатая платформа,
как для издания книг, платформа, о которой нужно было еще договориться
с товарищами. Бунин все время бузил, возмущался.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом
с улыбкой злою // Не
станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, //
С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна
стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал
стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался
как с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.