Неточные совпадения
Помню, как со свечою в руке перед сном бесшумно обходит все комнаты и проверяет, заперты ли двери и окна, — или как, стоя с нами перед образом с горящею лампадкою, подсказывает нам молитвы, и в это время ее
глаза лучатся так, как будто в них какой-то
свой, самостоятельный свет.
Швея взглянула, улыбнулась сквозь слезы, утерла
глаза, стала слушать и забыла о
своем горе.
— «Наши столпились у ворот укрепления. Святослав стоял впереди с огромным бердышом. Одежда его была вся изорвана, волосы всклокочены; руки по локоть, ноги по колено в крови;
глаза метали ужасный блеск. Татары, казалось, узнали его и хлынули, как прорванная плотина. „Умирать, братцы, всем! Славно умирать!“ — крикнул он, бросился в гущу татар и начал крошить их
своим страшным оружием…»
Эти все разговоры — так, введение только. Потом мы остаемся в
своей компании — Люба, Катя, Наташа, я, — и с нами неизменно Екатерина Матвеевна, тетя Катя, сестра Марии Матвеевны, с черными смеющимися про себя
глазами, очень разговорчивая. Ей не скучно с нами, она все время связывает нас разговором, когда мы не можем его найти. Как теперь догадываюсь, — конечно, она неизменно с нами потому, что нельзя девочек оставлять наедине с мальчиком, но тогда я этого не соображал.
Я разговаривал с Екатериной Матвеевной, а Катя лукаво смеющимися
глазами смотрела на меня и не выпускала из
своих ручек моей правой руки, изредка пожимая ее.
Герасим — стройный парень, высокий и широкоплечий, с мелким веснущатым лицом; волосы в скобку, прямые, совсем невьющиеся; на губах и подбородке — еле заметный пушок, а ему уж за двадцать лет. Очень силен и держится прямо, как солдат. Он из дальнего уезда, из очень бедной Деревни. Ходит в лаптях и мечтает купить сапоги. Весь он для меня, со
своими взглядами, привычками, — человек из нового, незнакомого мне мира, в который когда заглянешь — стыдно становится, и не веришь
глазам, что это возможно.
И в тот же вечер отдал маме. Она перечитала стихи и с тем лучащимся из
глаз светом, который мы у нее видали на молитве, заключила меня в
свои мягкие объятия и горячо расцеловала. И взволнованно сказала папе...
А мама в это время, под хлещущим дождем, стояла в темных полях над рекою и поджидала милого
своего сынка. Мама думалась, и девушки-сестры, и Катя Конопацкая. Как я теперь увижу ее, как буду смотреть в ее милые, чистые
глаза? И быстрый говорок погано отстукивал в голове мутившейся от похмелья...
Она читает со светящимися изнутри
глазами, папа благоговейно и серьезно слушает, облокотившись о ручку кресла я положив на ладонь большой
свой лоб.
И проповедник предлагал
своим слушателям пасть на землю и тоже плакать… Но плакать так не хочется! Хочется бегать, кувыркаться, радоваться тому, что завтра праздник…
Глаза мамы умиленно светятся, также и у старшей сестры. Юли, на лицах младших сестренок растерянное благоговение. А мне стыдно, что у меня в душе решительно никакого благочестия, а только скука непроходимая и желание, чтобы поскорее кончилось. Тошно и теперь становится, как вспомнишь!
Вытаращив горящие
глаза, он расхаживает по
своей студенческой каморке, в руках скрипка. И восторженно говорит. Говорит о пятой симфонии Бетховена.
Собрались. Печерников прочел
свой реферат. Я стал возражать. Моя точка зрения всех возмутила. Но у Печерникова почему-то
глаза весело горели. Дальше я перешел к форме его реферата, отметил гимназически-напыщенные обороты и спросил...
„Утром больного нашли мертвым. Лицо его было спокойно и светло; истощенные черты с тонкими губами и глубоко впавшими закрытыми
глазами выражали какое-то горделивое счастье. Когда его клали на носилки, попробовали разжать руку и вынуть красный цветок. Но рука закоченела, и он унес
свой трофей в могилу“.
Я упрекал папу, что он неправильно вел и ведет воспитание детей; что он воспитывал нас исключительно в правилах личной морали, — будь честен, не воруй, не развратничай; граждан он не считал нужным в нас воспитывать; не считал даже нужным раскрывать нам
глаза на основное зло всей современной нашей жизни — самодержавие; что воспитывал в нас пай-мальчиков; что это антиморально говорить; „Сначала получи диплом, а потом делай то, что считаешь себя обязанным делать“: в каждый момент человек обязан действовать так, как ему приказывает совесть, — пусть бы даже он сам десять лет спустя признал
свои действия ошибочными.
Общего языка у нас уже не было. Все его возражения били в моих
глазах мимо основного вопроса. Расстались мы холодно. И во все последующие дни теплые отношения не налаживались. Папа смотрел грустно и отчужденно. У меня щемило на душе, было его жалко. Но как теперь наладить отношения, я не знал. Отказаться от
своего я не мог.
С Лукашевичам я знаком не был, но по описанию сразу представил его себе — часто видел его в университете;
своею необычайною наружностью он невольно бросался в
глаза: гигантского роста, с белым, нежным, девическим лицом и девическим румянцем; мне он особенно запомнился, потому что лицом странно напоминал Наташу Конопацкую.
И растерянно заговорил
своим торжественно-могильным голосом, глядя на гостя горящими
глазами...
В первый же вечер мне пришлось с ним сцепиться, Он был неумен, но спорить с ним было трудно. Враждебно глядя в
глаза острыми гвоздиками
глаз, он с апломбом рубил
свое, совершенно не слушая возражений. Строй мыслей был верноподданнический, главные идеалы — повиновение и скромность. О таких Салтыков сказал: «Он в солнце пожарную кишку направит, чтоб светило умереннее».
Но, перечитывая вещь сугубо критическими после отказа
глазами, говорил себе: «Да, плохо!» Теперь — перечитывал и с отчаянием ощущал: «Нет — живо; даны подлинные,
свои переживания; многое выражено сильно.
Вечером в четверг я пошел к Михайловскому. Он жил на Спасской, 5. Знакомый кабинет, большой письменный стол, шкафчик для бумаг с большим количеством ящичков, на каждом надпись, обозначающая содержание соответственных бумаг. Михайловский — стройный и прямой, с длинною
своей бородою, высоким лбом под густыми волосами и холодноватыми
глазами за золотым пенсне; как всегда, одет в темно-синюю куртку.
— Я, — рассказывал Леонид Николаевич, — скромно потупляю
глаза, мычу, что и я со
своей стороны… что очень польщен…
Рядом с этим, однако, следует отметить, что
глаз у него был чудесный, и набегавшую на него конкретную жизнь он схватывал великолепно. Доказательство — его реалистические рассказы вроде «Жили-были». Но сам он таких рассказов не любил, а больше всего ценил
свои вещи вроде «Стены» или «Черных масок».
Резко бросилось в
глаза то, что и раньше чувствовалось в Андрееве сильно, — захлебывающееся упоение
своею славою.
Недавно вышли мои «Записки врача» и шумели на всю Европу. Знакомиться желали многие. Я скромно потупил
глаза, мычу, что и я тоже… со
своей стороны…
Он замолчал, но
глаза его взглянули сурово, и я почувствовал, — он сразу, резко, переменил
свое отношение ко мне. По-прежнему был вежлив и мягок, но то теплое, что до того было в
глазах, исчезло.
Но однажды мне пришлось видеть: вдруг
глаза эти загорелись чудесным синим светом, как будто шедшим изнутри
глаз, и сам он стал невыразимо красив, Трагедией его писательской жизни было то, что он, несмотря на
свой огромный талант, был известен только в узком кругу любителей литературы.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя
свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, //
Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные
глаза.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум
своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в
глаза своим любезным //
Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты
свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем иным развлечена.
«Теперь сходитесь». // Хладнокровно, // Еще не целя, два врага // Походкой твердой, тихо, ровно // Четыре перешли шага, // Четыре смертные ступени. //
Свой пистолет тогда Евгений, // Не преставая наступать, // Стал первый тихо подымать. // Вот пять шагов еще ступили, // И Ленский, жмуря левый
глаз, // Стал также целить — но как раз // Онегин выстрелил… Пробили // Часы урочные: поэт // Роняет молча пистолет.
Зато зимы порой холодной // Езда приятна и легка. // Как стих без мысли в песне модной // Дорога зимняя гладка. // Автомедоны наши бойки, // Неутомимы наши тройки, // И версты, теша праздный взор, // В
глазах мелькают как забор. // К несчастью, Ларина тащилась, // Боясь прогонов дорогих, // Не на почтовых, на
своих, // И наша дева насладилась // Дорожной скукою вполне: // Семь суток ехали оне.