Неточные совпадения
Хотелось, когда вырастешь,
быть таким же, чтобы так же все
любили.
Очень
любил отец изобретать для себя новую мебель;
был для этого у него столяр, которому он ее заказывал.
У мамы
был непочатый запас энергии и жизненной силы. И всякую мечту она сейчас же стремилась воплотить в жизнь. Папа же
любил просто помечтать и пофантазировать, не думая непременно о претворении мечты в жизнь. Скажет, например: хорошо бы поставить у забора в саду беседку, обвить ее диким виноградом. Назавтра в саду уже визг
пил, стук, летят под топорами плотников белые щепки.
Чувствовалось, что в отношениях к ней дедушки
есть что-то неладное и стыдное, о чем папа с мамой, уважая и
любя дедушку, не могли и не хотели рассуждать.
Это я давно заметил, и это
было верно. Стоило заметить только раз, а потом никаких не могло
быть сомнений: вещи
любят дразнить человека и прятаться от него; чем их усерднее ищешь, тем они дальше запрятываются. Нужно бросить их искать. Им тогда надоест прятаться, — вылезут и сядут совершенно на виду, на каком-нибудь самом неожиданном месте, где уж никак их нельзя
было не заметить.
Мать ему отвечает, что внешние дары — не в нашей власти, но что всякий может, если хочет, делать окружающим добро, и тогда все
будут его
любить.
Но в душе меня это мало утешало. Не просто, не случайно я не умел держать ножик и вилку. Значит, я вообще не умею ничего делать, как они. Это я уже и раньше смутно чувствовал, — что мы тут не свои. Но как же тогда Маша может меня
любить? «Невоспитанные»… Нужно
будет приглядываться повнимательнее, как люди живут по-аристократически.
Дни счастливы миновались,
Дни прелестнейшей мечты,
В кои чувства услаждались,
Как меня
любила ты.
Как ты радостно ходила
В том, что я тебя
любил!
«Дорогой, — мне говорила, —
Ты по смерть мне
будешь мил.
Прежде мир весь изменятся,
Чем любовница твоя,
Прежде солнца свет затмится,
Чем тебя забуду я...
И бешеный хохот по всему залу. Очень еще публика
любила другую его русскую песню, — про Акулинина мужа.
Пел он и чувствительные романсы, — «А из рощи, рощи темной, песнь любви несется…» Никогда потом ни от чьего пения, даже от пения Фигнера, не переживал я такой поднимающей волны поэзии и светлой тоски. Хотелось подойти к эстраде и поцеловать блестяще начищенный носок его сапога. Тульская публика тоже
была в восторге от Славянского, и билеты на его концерты брались нарасхват.
Распрощались. Они ушли. Я жадно стал расспрашивать Юлю про Машу. Юля рассказала: перед тем как уходить. Маша пришла с Юлею под окно моей комнаты (оно выходило в сад) и молилась на окно и дала клятву, что никогда, во всю свою жизнь, не забудет меня и всегда
будет меня
любить. А когда мы все уже стояли в передней, Маша выбежала с Юлею на улицу, и Маша поцеловала наш дом. Юля отметила это место карандашиком.
Новоселов очень
любил подглядывать, ко
был маленького роста и мог глядеть в оконце, только поднявшись на цыпочки и задравши нос.
По Тульской губернии у нас много жило родственников-помещиков — и крупных и мелких. Двоюродные дедушки и бабушки, дядья. Смидовичи, Левицкие, Юнацкие, Кашерининовы, Гофштетер, Кривцовы, многочисленные их родственники. Летом мы посещали их, чаще всего с тетей Анной. Мама
была домоседка и не
любила выезжать из своего дома. Тетя Анна все лето разъезжала по родственникам, даже самым дальним,
была она очень родственная.
Люба с самого начала держалась просто и приветливо, и с нею
было хорошо разговаривать. Иногда я не смел о ней думать, иногда ликующая мысль врывалась в душу, что и она меня
любит. Раз она мне сказала своим задушевным голосом...
Зачем мне
было знать от нее,
любит ли она меня, когда ее любовь, как тонкий аромат ландыша, вдыхалась мною из ее улыбки, из мерцанья глаз, из пониженного голоса?
Вот я сейчас сказал: «Три любимые девушки»… Да, их
было три. Всех трех я
любил. Мне больше всех нравилась то Люба, то Катя, то Наташа, чаще всего — Катя. Но довольно мне
было видеть любую из них, — и я
был счастлив, мне больше ничего не
было нужно. И когда мне больше нравилась одна, у меня не
было чувства, что я изменяю другим, — так все-таки много оставалось любви и к ним. И при звуке всех этих трех имен сердце сладко сжималось. И сжимается сладко до сих пор.
Меня самого удивляло и смущало: как это? Разве когда-нибудь
любят трех сразу? Пробовал
любить одну какую-нибудь из трех. Ничего не выходило: и обе другие так же
были милы, и, когда я видел любую из них, душа расширялась, как будто крылья развертывала, и все вокруг заполнилось солнечным светом.
Все наши давно уже
были во Владычне. Один папа, как всегда, оставался в Туле, — он ездил в деревню только на праздники. Мне с неделю еще нужно
было пробыть в Туле: портной доканчивал мне шить зимнее пальто. Наш просторный, теперь совсем пустынный дом весь
был в моем распоряжении, и я наслаждался. Всегда я
любил одиночество среди многих комнат. И даже теперь, если бы можно
было, жил бы совершенно один в большой квартире, комнат а десять.
Впоследствии, в своих фельетонах, он
любил рассказывать: «Когда я
был в Англии, то мне говорил Стад…», или: «Когда я
был а Персии, то мне говорил персидский шах…» Студентом он еще не имел таких высоких знакомств, довольствовался более скромными и рассказывал, стараясь, чтобы все кругом слышали: «Когда я
был у профессора Батюшкова, то он мне говорил…»
Не в словах
было дело, — одним тоном можно бы
было сказать все — как
любишь ее, как много думал о ней на чужбине, как мучился сомнениями, как рад ее видеть.
Гаврила Иванович безумно
любил Зиночку, и она так же
любила его. Мать же жила как-то в стороне. Кабинет Зиночки (у нее
был свой кабинет) примыкал к кабинету Гаврилы Ивановича, Зиночка постоянно сидела у отца, спорила с ним, обменивалась впечатлениями, они вместе читали. А Анна Тимофеевна неизменно сидела в гостиной, болтала с великосветскими гостями и раскладывала пасьянс.
— Сашка! Я давно уже тебя
люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты по коридору, даже не смотришь на меня… Господи! — думаю. — За что? Уж я ли к нему… Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя. Говорят, — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели я, правда, так
люблю этого длинного дурака? Как же я этого раньше сам не замечал? А в душе все время
было торжествование и радость от того, что мне сказал Шлепянов.
Ох, какая все
была гадость! И теперь еще вспоминаю с омерзением. Этот самый Сашка, которого, как неожиданно оказалось, я так горячо и давно
люблю, допился до полного бесчувствия. Он лежал на моей кровати, бледный, покрытый липким потом, скрипел зубами и стонал. Мы с Приходько сбегали в аптеку, принесли нашатырного спирту. Дали Сашке нюхать. Он дернул головою и протяжно застонал...
Не иди на военную службу, какие бы тебе за это ни грозили кары; отказывайся от присяги, не судись ни с кем; не
будь даже самым маленьким колесиком государственного механизма, который только уродует и разрушает жизнь; откажись от всех привилегий, не пользуйся удобствами и комфортом, которые для тебя создает трудовой народ, сам ими не пользуясь;
люби всех людей, служи им своею любовью, кротостью и непротивлением;
люби даже животных, не проливай их крови и не употребляй в пищу.
Кто крест однажды
будет несть,
Тот распинаем
будет вечно;
Но если счастье в жертве
есть,
Он
будет счастлив бесконечно.
Награды нет для добрых дел.
Любовь и скорбь — одно и то же.
Но этой скорбью кто скорбел.
Тому всех благ она дороже.
Какое дело до себя,
И до других, и до вселенной
Тому, кто следовал,
любя.
Куда звал голос сокровенный?
Но кто, боясь за ним идти,
Себя раздумием тревожит, —
Пусть бросит крест свой средь пути.
Пусть ищет счастья, если может!
— Это очень приятно, что вы поступаете на медицинский факультет. Значит,
будете доктором, как Викентий Игнатьевич. Какая у вас в Туле
будет практика! И, наверно, все вас
будут так же
любить, как Викентия Игнатьевича.
Развязный, очень
любил острить, однако остроты
были низкосортные.
Еще он
любил петь из опер, Катя ему аккомпанировала, сестры слушали, пряча улыбку.
Я ее не
любил, и тут
была не ревность.
— Господа! Мы все
любим нашу родину, все по мере сил служим ей, как кто может. Одни, как наш глубокоуважаемый виновник сегодняшнего торжества, служат ей талантливым своим пером, другие лечат, третьи торгуют, четвертые пашут землю. Но всем нам одинаково дорога наша милая родина. И вот я предлагаю: поднимем бокалы, осушим их за нашу дорогую матушку-Русь и за ее державного руководителя, государя-императора, и дружными голосами
споем «Боже, царя храни!»
Рядом с этим, однако, следует отметить, что глаз у него
был чудесный, и набегавшую на него конкретную жизнь он схватывал великолепно. Доказательство — его реалистические рассказы вроде «Жили-были». Но сам он таких рассказов не
любил, а больше всего ценил свои вещи вроде «Стены» или «Черных масок».
Не
люблю я этой моей книги. Она написана вяло, неврастенично, плаксиво и в конце концов просто плохо. Я не отказываюсь ни от чего, что там писал, все это нужно
было написать, но можно
было выразить мужественнее. И лучше.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня
любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно
любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я,
любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, //
Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни
любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.