Неточные совпадения
Но когда я
был уже в гимназии, папа перешел на
общий с нами православно-постный стол, — без яиц и молока, часто без рыбы, с постным маслом.
Это все — для
общего понимания последующего. А теперь прекращаю связный рассказ.
Буду в хронологическом порядке передавать эпизоды так, как они выплывают в памяти, и не хочу разжижать их водою для того, чтобы дать связное повествование. Мне нравится, что говорит Сен-Симон: «То здание наилучшее, на которое затрачено всего менее цемента. Та машина наиболее совершенна, в которой меньше всего спаек. Та работа наиболее ценна, в которой меньше всего фраз, предназначенных исключительно для связи идей между собою».
Он
был старший среди нас. Мы шли, воровато оглядываясь. Шли на
общий, коллективный грех, заранее ясно говоря себе, что идем на грех.
Мы как будто получали воспитание демократическое, папа и мама не терпели барства, нам очень часто приходилось слышать фразу: «Подумаешь, какой барин!» К горничной нам позволялось обращаться только за самым необходимым. Но, должно
быть,
общий уж дух
был тогда такой, — барство глубоко держалось в крови.
У этого же Геннадия Николаевича Глаголева
был обычаи вызывать к отвечанию урока всегда самых плохих учеников. Хороших он тревожил редко и только тогда, когда урок
был особенно трудный. Часто бывало даже, что хорошему ученику он выводил за четверть
общий балл, ни разу его не спросив.
Мы встречались с Конопацкими по праздникам на елках и танцевальных вечерах у
общих знакомых, изредка даже бывали друг у друга, но
были взаимно равнодушны: шли к ним, потому что мама говорила, — это нужно, шли морщась, очень скучали и уходили с радостью. Чувствовалось, — и мы им тоже неинтересны и ненужны.
У нее
был удивительно задушевный голос, и с нею больше
было общего разговора, чем с Катей: с Любой мы
были однолетки, Катя
была на три года моложе.
Домами мы с ними не
были знакомы, но у
общих знакомых встречались, этою зимою я даже
был у них раз на танцевальном вечере.
У меня, кроме всех этих
общих забот,
была еще одна, своя. Я сидел у себя за столом над маленькой тетрадочкой в синей обертке, думал, покусывал карандаш, смотрел на ледяные пальмы оконных стекол и медленно писал. Записывал темы для разговоров с дамами во время кадрили.
Что помню из этого посещения Конопацких? После обеда
была общая прогулка. Ореховые кусты, разброса группы молодых берез, цветущая Иван-да-Марья на лесных полянах. Сидели на разостланных пальто и платках, — девочки, тети, — болтали, смеялись. Черноглазая француженка с пышным бюстом задорно
пела, плохо выговаривая русские слова...
Какая бы роль ни
была маленькая, в исполнении Стравинского она загоралась ярким бриллиантом и светилась, приковывая к себе
общее внимание. Наемный убийца-брави Спарафучиле в «Риголетто». Сорок лет прошло, а и сейчас он передо мной стоит, — длинный, худой, зловещий, обвеянный ужасом темного притона, и в то же время своеобразно-честный, высоко блюдущий честь профессионала-убийцы.
Катя
была уже вполне сформировавшаяся девушка, она мучила душу своею необыкновенною красотою, к ней тянуло по-новому, но
общего тоже не чувствовалось.
Из более молодых большою популярностью пользовались Гаршин и Минский, позднее — Надсон.
Общее у них у всех — и
общее со всеми нами —
было: властная требовательность совести, полное отсутствие сколько-нибудь осознанных путей — и глубочайшее отчаяние.
Общего языка у нас уже не
было. Все его возражения били в моих глазах мимо основного вопроса. Расстались мы холодно. И во все последующие дни теплые отношения не налаживались. Папа смотрел грустно и отчужденно. У меня щемило на душе,
было его жалко. Но как теперь наладить отношения, я не знал. Отказаться от своего я не мог.
Пошел в гости к Конопацким. С ними у меня ничего уже не
было общего, но властно царило в душе поэтическое обаяние миновавшей любви, и сердце, когда я подходил к их новому большому дому на Калужской, по-прежнему замирало.
Для студентов, например,
была своя специальная университетская полиция — педеля, и
общая полиция не смела касаться студентов. Как бы студент ни скандалил, что бы ни делал, арестовать его могла только вызванная из Pedellen-Stube университетская полиция.
Если и в петербургское мое время
общее настроение студенчества
было нерадостное и угнетенное, то теперь, в конце восьмидесятых и начале девяностых годов, оно
было черное, как глухая октябрьская ночь.
Был товарищеский суд над одним студентом-ветеринаром. В Дерпте, кроме университета,
был еще ветеринарный институт. Для поступления в него требовалось окончание всего только шести классов гимназии. Преподавание велось на русском языке, и студенты
были почти сплошь русские.
Общий моральный и умственный уровень ветеринарных студентов
был ниже общестуденческого уровня.
Он в
общем говорил мало и сдержанно и
был — странно это, но мне так казалось — застенчив.
Короленко: наблюдений, конечно, неоткуда черпать, как не из жизни; нужно стараться изображать не единичного человека, а тип; совершенно недопустимо делать так, как делают Боборыкин или Иероним Ясинский, — сажать герою бородавку именно на правую щеку, чтоб никакого уж не могло
быть сомнения, кто выведен. Но
общего правила дать тут нельзя, в каждом случае приходится сообразоваться с обстоятельствами.
Общей прессой — без различия направлений и вплоть до самых «желтых» уличных газет — книга
была встречена восторженно.
Какой
был подъем, какое волнение! Точно плотина какая-то невидимая прорвалась, спавшие чувства
общей солидарности вырвались наружу. Все себя почувствовали близкими и к вам, и к этому защитнику вашему, и друг к другу. Это
было хорошо!
И вообще
было немало выступлений врачей в защиту «Записок», Молодые врачи помещали в
общих газетах письма, где рассказывали, с какою слабою практическою подготовкою выпускает молодых врачей школа.