Короленко: наблюдений, конечно, неоткуда черпать, как не из жизни; нужно стараться изображать не единичного человека, а тип; совершенно недопустимо делать так, как делают Боборыкин или Иероним Ясинский, — сажать герою бородавку именно
на правую щеку, чтоб никакого уж не могло быть сомнения, кто выведен. Но общего правила дать тут нельзя, в каждом случае приходится сообразоваться с обстоятельствами.
Неточные совпадения
Передняя
правая сторона была занята морем из настоящей воды — с заливами, проливами, бухтами, с коралловым островом в середине; сквозь стекло спереди можно было видеть дно моря, коралловое основание острова, морские звезды
на песчаном дне.
Разбежался, с маху схватился за верх калитки, быстро подтянулся
на руках и сел
на нее верхом. Увидел изумленные глаза Маши. Такой пружинистый, напряженный восторг был в теле, —
право, кажется, оттолкнулся бы для Маши от земля и кувырком понесся бы в мировые пространства.
Во-первых, Один во всей Туле он разъезжал в санках, запряженных в «пару
на отлете»: коренник, а с
правой стороны, свернув шею кольцом, — пристяжная. Мчится, снежная пыль столбом,
на плечах накидная шинель с пушистым воротником. Кучер кричит: «поди!» Все кучера в Туле кричали «берегись!», и только кучер полицмейстера кричал «поди!» Мой старший брат Миша в то время читал очень длинное стихотворение под заглавием «Евгений Онегин». Я случайно как-то открыл книгу и вдруг прочел...
Но всякому, читавшему повести в журнале «Семья и школа», хорошо известно, что выдающимся людям приходилось в молодости упорно бороться с родителями за
право отдаться своему призванию, часто им даже приходилось покидать родительский кров и голодать. И я шел
на это. Помню: решив окончательно объясниться с папой, я в гимназии,
на большой перемене, с грустью ел рыжий треугольный пирог с малиновым вареньем и думал: я ем такой вкусный пирог в последний раз.
Совсем еще молодой, а
на плечах — генеральские эполеты с золотыми висюльками,
на шее большой белый крест Георгия первой степени,
правая рука
на черной перевязи.
Только что кончились переходные экзамены из пятого класса в шестой. Было то блаженство свободы, отсутствия нависшей угрозы, заслуженного
права на отдых, какое бывает только после экзаменов. Да еще в первый раз я получил награду первой степени. До тех пор я переходил из класса в класс с наградой второй степени, — похвальным листом. Теперь я должен был получить какую-нибудь хорошую книгу в красивом переплете.
Я разговаривал с Екатериной Матвеевной, а Катя лукаво смеющимися глазами смотрела
на меня и не выпускала из своих ручек моей
правой руки, изредка пожимая ее.
Мы
на них налетели: какое они имеют
право?
Печерников, прикусив губу, пристально глядел
на меня поверх черных очков. Когда кончили возражать другие и слово было предоставлено ему, он бурно обрушился
на меня. Говорил об «офицерски-обывательском» взгляде
на женщину, о стремлении моем санкционировать самое гнусное отношение к женщине, о старании морально оправдать
право мужчины покупать тело женщины, доведенной голодом до этой необходимости.
— Но раз ты ничего больше не имеешь возразить, то ты не имеешь
права продолжать настаивать
на своих взглядах, ты обязан честно и прямо от них отказаться. Ведь мы тут занимаемся не словесным фехтованием, а ищем истину!
— Позвольте! Мы хотим отслужить
на кладбище панихиду по умершему! Какое вы имеете
право нам запретить?
После годового искуса фукс становился корпорантом, Он пользовался всеми
правами корпоранта, за исключением одного, самого почетного:
права носить цветную корпорантскую шапочку и такую же ленточку через плечо
на жилетке.
В середине зала стоял у стола ректор университета, профессор Александр Шмидт, секретарь вызывал поименно студентов, студент подходил, ректор пожимал ему руку и вручал матрикул — пергаментный лист,
на котором золотыми буквами удостоверялось
на латинском языке, что такой-то студент Universitatis Caesareae Dorpatensis, data dextra, pollicitum (дав
правую руку, обязался) исполнять все правила университетского устава.
Профессор В. Э. Грабарь, назначенный в Дерпт
на кафедру международного
права, делал, как принято, визиты коллегам-профессорам.
Я был
на вскрытии трупа. Он лежал
на цинковом столе, прекрасный, как труп Аполлона. Восковое, спокойное лицо,
правая бровь немного сдвинута. Под левым соском маленькая черная ранка. Пуля пробила сердце. Рука не дрогнула, и он хорошо знал анатомию. Профессор судебной медицины Кербер приступил к вскрытию… Кроваво зияла открытая грудобрюшная полость, профессор копался в внутренностях и равнодушным дребезжащим голосом диктовал протокол вскрытия...
Первый портрет — 1877 года, когда ей было двадцать пять лет. Девически-чистое лицо, очень толстая и длинная коса сбегает по
правому плечу вниз. Вышитая мордовская рубашка под черной бархатной безрукавкой.
На прекрасном лице — грусть, но грусть светлая, решимость и глубокое удовлетворение. Она нашла дорогу и вся живет революционной работой, в которую ушла целиком. «Девушка строгого, почти монашеского типа». Так определил ее Глеб. Успенский, как раз в то время познакомившийся с нею.
— Поэт является голосом парода, и его задача — в том, чтобы в каждый момент отображать этот его голос. Я категорически утверждаю, — говорил он, — что в первые месяцы войны глаза народа с восторгом и надеждою были обращены
на Николая, и для того момента я был совершенно
прав, воспевая ему дифирамбы. А что будто бы царь прислал мне за эти стихи золотое перо, то это неправда, — прибавил он.
Неточные совпадения
Янтарь
на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза
на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) // Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и
прав // В сем случае совсем неправ.
Стихи
на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь
на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; // Явились вместе, и никто // Не вздумал им пенять
на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые
права, // Как и надменная Москва.