Воспоминание о себе Куликов оставил у нас хорошее. У меня в памяти он остался как олицетворение краткой лорис-меликовской эпохи «диктатуры сердца». Года через два Куликов ушел со службы. Не знаю, из-за либерализма ли своего или другие
были причины. Слышал, что потом он стал драматургом (псевдоним — Н. Николаев) и что драмы его имели успех на сцене. Он был сын известного в свое время водевилиста и актера Н. И. Куликова.
Неточные совпадения
Из самодурства ли, по каким ли другим
причинам, но он упрямо стоял на своем. Между тем надеждинский колодезь давал воду очень жесткую, вредную для труб, расположен
был на низком месте, невдалеке от очень загрязненной рабочей слободы. Два года тянулась борьба отца с губернатором. Отец выступал против него в городской думе, в санитарной комиссии, в обществе врачей; конечно, потерял место домашнего его врача. Всемогущий губернатор одолел, и Тула получила для водопровода плохую надеждинскую воду.
Причина вот какая: в живом общении с людьми, из живой речи усвоена
была только очень небольшая часть словесного запаса.
Или, может
быть, стихи пропали на почте, не дошли до редакции? Башкиров сказал, что ему говорил библиотекарь, — возможно, стихи запоздали и появятся в ноябрьской книжке. Ну, что ж поделаешь! Очевидно,
причина в этом.
Будем ждать ноябрьской книжки!
В гимназии мы без стеснения курили на дворе, и надзиратели не протестовали. Сообщали, на какой кто поступает факультет. Все товарищи шли в Московский университет, только я один — в Петербургский: в Петербурге, в Горном институте, уже два года учился мой старший брат Миша, — вместе жить дешевле. Но главная, тайная
причина была другая: папа очень боялся за мой увлекающийся характер и надеялся, что Миша
будет меня сдерживать.
Мир, видите ли, устанет от чрезмерности мук, захлебнется в крови, утомится борьбой — и по этой
причине обратится к любви. Вот чем можно
было обосновать надежду…
Мы долго обсуждали, как нам поступить, Я понял теперь, почему Печерников
был так взволнован, когда приходил ко мне объясняться, и почему так облегченно вздохнул, когда узнал о
причине моего отчуждения.
Исключил, без объяснения
причин, несколько сот студентов, — всех, которые
были сколько-нибудь на примете у полиции; в первую очередь
были исключены переписанные во время добролюбовской демонстрации.
И наконец,
была еще одна
причина, самая главная, но о ней я никому не говорил.
Главная
причина была та, что сборники должны
были иметь свою определенную физиономию.
— Я даже в этом уверена, — продолжала она, — хотя ваше поведение несколько сомнительно; но у вас могут
быть причины, которых я не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить.
— Ах, Петр Петрович, вы не поверите, до какой степени вы меня теперь испугали! — продолжала Пульхерия Александровна. — Я его всего только два раза видела, и он мне показался ужасен, ужасен! Я уверена, что он
был причиною смерти покойницы Марфы Петровны.
— Однако ж должна
быть причина, если не во мне, не кругом тебя, так в тебе самой. Иногда такая грусть не что иное, как зародыш болезни… Здорова ли ты?
— Вообрази себе, — говорил мне некогда мой друг, — что кофе, налитый в твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, лишали покоя тебе подобного человека, что они
были причиною превосходящих его силы трудов, причиною его слез, стенаний, казни и поругания; дерзай, жестокосердой, усладить гортань твою. — Вид прещения, сопутствовавший сему изречению, поколебнул меня до внутренности. Рука моя задрожала, и кофе пролился.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет
причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
По этой
причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него
были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
Конечно, можно бы
было привести иную, лучшую
причину, но ничего иного не взбрело тогда на ум.
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни
был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же не защищать человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем
причиной несчастья другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.
Все постороннее
было в ту же минуту оставлено и отстранено прочь, и все
было устремлено на приготовление к балу; ибо, точно,
было много побудительных и задирающих
причин.