Неточные совпадения
— Пришли мы
в место одно, называется Казанлык. Там масло делают розовое, — до чего же духовитое! Цены ему нету. Сто рублей капля одна! Чтобы каплю одну такую добыть, нужно, может, целую десятину роз изничтожить. Вот пришел нам приказ уходить… Что с
этим маслом делать? Брали помазком да сапоги себе мазали.
Распрощались. Они ушли. Я жадно стал расспрашивать Юлю про Машу. Юля рассказала: перед тем как уходить. Маша пришла с Юлею под окно моей комнаты (оно выходило
в сад) и молилась на окно и дала клятву, что никогда, во всю свою жизнь, не забудет меня и всегда будет меня любить. А когда мы все уже стояли
в передней, Маша выбежала с Юлею на улицу, и Маша поцеловала наш дом. Юля отметила
это место карандашиком.
Вышли на улицу, белую
в майских сумерках, с улегшеюся пылью. Около первого окна, близ крыльца, Юля отыскала свой карандашный кружочек. Я с трепетом и радостною грустью поцеловал
это место.
Вообще, много неприятностей доставили мне
эти «Мертвые души».
В одном
месте Чичиков говорит: «
это полезно даже
в геморроидальном отношении». Мне очень понравилось
это звучное и красивое слово — «геморроидальный».
В воскресенье у нас были гости. Ужинали. Я был
в ударе. Мама меня спрашивает...
Тетя Анна решила открыть учебное заведение для мальчиков и девочек. Родные и друзья ссудили ее на
это деньгами. Открыла.
В учительницы были набраны не возможно лучшие, а самые несчастные, давно сидевшие без
места,
В ученики столько было напринято даровых, что и богатая школа не выдержала бы. Конечно, через год-два пришлось дело прикрыть, и оно еще больше прибавило долгов.
Каждый раз, когда я доходил до
этого места, рыдания подступали к горлу, и сквозь пленку слез буквы
в книге двоились и расплывались. С улыбкою горькой немого укора!
Долго мы препирались, подошли другие девочки. Я требовал, чтоб они тут не делали дома, — стройте
в Телячьем саду или на другом конце сада. Но девочки видели наш прекрасный дом и не могли себе представить, как можно такой дом построить и другом
месте, а не
в этой же канаве. Меня разъярило и то, что наше убежище открыто, и еще больше, что задорные Инна и Маня не исполняют моих требований, а за ними и другие девочки говорят...
В толпе зевак говорили, что Добрынин — богатый купец, член городской управы — давно собирался построить себе дом побольше и поджег
этот, чтобы очистить
место и получить страховую премию.
— Приятный?! Просто измучились, не знаем, что делать: тянет
в переднюю из отхожего
места. И Конопацкие сколько с
этим бились, ничего не могли поделать.
И много раз
в разных
местах дневника нахожу я
это проявление ужаса перед ждущею человека старостью. То же и
в стихах тогдашних. Например...
В книгах были обжигающие
места, от которых дыхание становилось прерывистым, а глаза вороватыми, — а потом
эти места горели
в книге чумными пятнами, и хотелось их вырвать, чтобы наперед не было соблазна.
Я проработал на руднике два месяца. Чувствую затруднение подробно рассказывать здесь о своей работе и о всем, что при
этом пришлось увидеть: но существу все отображено
в моей повести «Без дороги». Только
место действия, по композиционным соображениям, перенесено
в Тулу, мастеровщину которой я знал достаточно хорошо.
Здесь не к
месту и долго рассказывать, как
это случилось, но поместить их
в журнале близкого мне направления я не имел возможности.
В Тульской губернии у близких моих родственников было небольшое имение. Молодежь
этой семьи деятельно работала
в революции, сыновья и дочери то и дело либо сидели
в тюрьмах, либо пребывали
в ссылке, либо скрывались за границей, либо высылались
в родное гнездо под гласный надзор полиции. Однажды летом к одной из дочерей приехала туда погостить Вера Ивановна.
Место очень ей понравилось, и она решила тут поселиться. Ей отвели клочок земли на хуторе, отстоявшем за полторы версты от усадьбы.
Я выступил
в нашем издательстве с программой, которую
в двух словах можно было охарактеризовать так: утверждение жизни.
Этим приблизительно все уже сказано:
в сборниках наших не должно найти
место даже самое талантливое произведение, если оно идет против жизни, против необходимости борьбы за лучшую жизнь, за перенесение центра тяжести
в потусторонний мир, за отрицание красоты и значительности жизни.
Но
в Вере Николаевне, —
в этом великолепном экземпляре сокола
в человеческом образе, — меньше всего было чего-нибудь от московского «милого человека». Она не стала растерянно бегать глазами, не стала говорить, что для него, к сожалению, не найдется
места и т. п. Она подняла голову и решительно, раздельно ответила...
В той среде, где вращался я,
это давно стало банальнейшим общим
местом. Но здесь
это произвело впечатление взрыва бомбы.
Холм, на котором я находился, спускался вдруг почти отвесным обрывом; его громадные очертания отделялись, чернея, от синеватой воздушной пустоты, и прямо подо мною, в углу, образованном тем обрывом и равниной, возле реки, которая
в этом месте стояла неподвижным, темным зеркалом, под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два огонька.
Неточные совпадения
А мне, Онегин, пышность
эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи
в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что
в них? Сейчас отдать я рада // Всю
эту ветошь маскарада, // Весь
этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те
места, где
в первый раз, // Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные
места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
Даже начальство изъяснилось, что
это был черт, а не человек: он отыскивал
в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть
в каких
местах, куда бы никакому автору не пришло
в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
И что по существующим положениям
этого государства,
в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить присутственные
места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма…
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими
местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец
место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.