Разбежался, с маху схватился за верх калитки, быстро подтянулся на руках и сел на нее верхом. Увидел изумленные глаза Маши. Такой пружинистый, напряженный восторг был
в теле, — право, кажется, оттолкнулся бы для Маши от земля и кувырком понесся бы в мировые пространства.
Но это скоро кончилось. Бог стал для меня — несомненно, конечно, существующим — высшим начальством: критиковать это начальство было грешно, и за ослушание оно наказывало жестоко. Иногда вечером, когда ляжешь спать, — мягко, тепло,
в теле истомное блаженство от уверенно наплывающего молодого сна, — и вдруг в голову мысль...
Когда вспоминаю Зыбино: сладкое безделье в солнечном блеске, вкусная еда, зеленые чащи сада, сверкающая прохлада реки Вашаны, просторные комнаты барского дома с огромными окнами. Когда вспоминаю Владычню: маленький, тесный домик с бревенчатыми стенами, плач за стеною грудной сестренки Ани, простая еда, цветущий пруд с черною водою и пиявками, тяжелая работа с утренней зари до вечерней, крепкое ощущение мускульной силы
в теле.
Неточные совпадения
В борьбе много самых разнообразных приемов, более слабый легко может сшибить более сильного. Можно даже сшибить самым легким прикосновением руки: сильно размахнешься правой рукой, — противник машинально подается
телом навстречу удару, но удара ты не наносишь, а левой рукой с противоположной стороны чуть его толкнешь — и он слетает.
А между тем темно-сладострастные картины и образы голых женщин уже тяжко волновали кровь. С острым, пронзающим
тело чувством я рассматривал
в «Ниве» картинки, изображавшие турецкие зверства и обнаженных болгарских девушек, извивающихся на седлах башибузуков. Но ни к одной живой женщине, а тем более к Маше, никакого сладострастного влечения не чувствовал.
И вот, при такой-то работе; утром — пустой чай без молока, на большой перемене
в гимназии — пара пеклеванок или половина французской булки; идешь домой, — по всему
телу расходится молодой, здоровый аппетит.
Сумерки. Распряжешь и напоишь свою лошадь, уберешь упряжь, выкупаешься
в верхнем пруду и идешь домой ужинать.
Тело, омытое от пота и пыли, слегка пахнет прудовою тиною,
в мускулах приятная, крепкая истома. Мама особенно ласково смотрит.
— Ну,
тело твое
в землю закопают, ну, а то, чем ты… чувствуешь, думаешь, это — душа. Она на небо полетит.
Раз вечером,
в субботу, сидел я один у себя
в комнате — и вдруг начал сочинять стихи. Голова горела, слезы подступали к горлу, по
телу пробегала дрожь. Я курил, ходил по комнате, садился к столу, писал, опять ходил.
В конце концов написал вот что...
Один мой товарищ стал атеистом потому, что император Генрих VI был отравлен ядом, поднесенным ему
в причастии: как, дескать, мог яд сохранить свою силу, если причастие есть, правда,
тело Христово?
Вспоминаю скомканную тревожность юности, ноющие муки самолюбия, буйно набухающие на душе болезненные наросты, темно бушующие, унижающие
тело страсти, безглазое метание
в гуще обступающих вопросов, непонимание себя, неумение подступить к жизни… А теперь — каким-то крепким щитом прикрылась душа, не так уж легко ранят ее наружные беды, обиды, удары по самолюбию;
в руках как будто надежный компас, не страшна обступившая чаща; зорче стали духовные глаза,
в душе — ясность, твердость и благодарность к жизни.
— Тип Венеры Анадиомены. Посмотрите, какою она одета прозрачною тканью, как просвечивает сквозь ткань божественное
тело, сколько строгости и благородства
в каждой линии…
А писатель, изучая человека, должен быть совершенно ориентирован
в строении и отправлениях его
тела, во всех здоровых и болезненных состояниях как
тела его, так и духа.
И замолчала смущенно. Адам Николаевич стоял у стола, засунув руки
в карманы, и беззвучно смеялся, и все его
тело дрожало от смеха. Он сказал...
Рассказал я этот случай
в наивном предположении, что он особенно будет близок душе Толстого: ведь он так настойчиво учит, что истинная любовь не знает и не хочет знать о результатах своей деятельности; ведь он с таким умилением пересказывает легенду, как Будда своим
телом накормил умирающую от голода тигрицу с детенышами.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама
в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
Неточные совпадения
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь
в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым
телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
Самосвистов явился
в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову,
в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его
тела.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили
в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо
тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Хозяин залез
в халат безвыходно, предавши
тело бездействию, а мысль — обдумыванью большого сочиненья о России.
Так, как был,
в фраке наваринского пламени с дымом, должен был сесть и, дрожа всем
телом, отправился к генерал-губернатору, и жандарм с ним.