Неточные совпадения
Я жадно расспрашивал его про войну. Как вы ходили
в штыковые атаки? Скакал перед вами Скобелев на белом коне? У меня был листок с отпечатанным портретом Скобелева, и под ним длинные
стихи, — начинались так...
Петрученко с наслаждением слушает, как самые благозвучные пушкинские
стихи, кивает
в такт головою и крупно ставит
в журнале против моей фамилии — 5.
На груди, на плечах и на бедрах я вывел себе красными чернилами буквы М. П. и каждый день возобновлял их. Товарищи мои
в гимназии все знали, что я влюблен. Один, очень умный, сказал мне, что влюбленный человек обязательно должен читать про свою возлюбленную
стихи. Я не знал, какие нужно. Тогда он мне добыл откуда-то, я их выучил наизусть и таинственно читал иногда Юле. Вот они...
Я был весьма доволен своим трудом. Сшил тетрадку
в осьмушку листа и на первой странице красиво переписал начисто это стихотворение. А потом: «1881 г. 9 января. Вот я сегодня переписал набело первые мои
стихи…» И начал дневник, который вел довольно долго.
В декабре месяце, часу
в десятом вечера, шел я от товарища домой по Ново-Дворянской улице, — заходил отметить
стихи из «Одиссеи», заданные для перевода.
Раз вечером,
в субботу, сидел я один у себя
в комнате — и вдруг начал сочинять
стихи. Голова горела, слезы подступали к горлу, по телу пробегала дрожь. Я курил, ходил по комнате, садился к столу, писал, опять ходил.
В конце концов написал вот что...
Последние два
стиха, когда они уже были написаны, — я сообразил, — не мои, а баснописца Хемницера: он себе сочинил такую эпитафию. Ну что ж! Это ничего. Он так прожил жизнь, — и я хочу так прожить. Почему же я не имею права этого пожелать? Но утром (было воскресенье) я перечитал
стихи, и конец не понравился: как это молиться о том, чтоб остаться голым! И сейчас же опять
в душе заволновалось вдохновение, я зачеркнул последний
стих и написал такое окончание...
Несколько дней после этого я носил
в душе тайную светлую радость и гордость. Перечитывал
стихи и с удовлетворением говорил себе: «Хорошо!»
Она взволнованно и радостно пошла со мною
в кабинет к папе. Я прочел
стихи папе. Оба были
в восторге. Папа умиленно сказал...
И
в тот же вечер отдал маме. Она перечитала
стихи и с тем лучащимся из глаз светом, который мы у нее видали на молитве, заключила меня
в свои мягкие объятия и горячо расцеловала. И взволнованно сказала папе...
Фета и Тютчева я знал только по
стихам в хрестоматиях.
У нас были на немецком языке сочинения Теодора Кернера и Шиллера, маленького формата,
в тисненых коленкоровых переплетах, — их папа привез из своего путешествия за границу. Я много теперь стал читать их, особенно Кернера, много переводил его на русский язык. Мне близка была та восторженная, робкая юношеская любовь, какая светилась
в его
стихах.
Вообще я теперь все больше писал
стихов. И переводил и оригинальные писал, — о любви моей к Конопацким; но посылать
в журналы не осмеливался.
В августе 1883 года умер Тургенев. Я вдохновился и написал
стихи на его смерть.
В таком роде...
В достоинстве прежних моих стихотворений я не совсем был уверен. Но здесь никаких колебаний уж не могло бить:
стихи, без всякого сомнения, были очень сильны, проникнуты пламенным гражданским чувством и вообще — безупречны. Хотя бы рифмы, например: «луч» — к нему рифма не «из туч», а — «Могуч».
Я решился. Только вот
в какой журнал? Незадолго перед тем я прочел
в газетах весьма презрительный отзыв о журнале «Дело», что там печатают плохие
стихи. Решил послать
в «Дело».
Отец Башкирова был членом клуба, там получалось «Дело». Но первые две недели журнал лежит
в читальне, а туда доступ гимназистам не разрешается. Башкиров попросил библиотекаря сходить
в читальню и посмотреть, не напечатаны ли
в «Деле»
стихи В. Вицентовича на смерть Тургенева.
Библиотекарь посмотрел: нет,
стихов В. Вицентовича нету, есть только
стихи Д. Михаловского. Башкиров пришел ко мне и сообщил это.
Странно! Очень было странно!.. Я изумленно пожимал плечами и молчал. Может быть, библиотекарь не заметил я книжке моего стихотворения? Может быть, шутки ради, не сказал Башкирову, что оно напечатано? Башкиров завтра придет
в библиотеку, а библиотекарь ему: «И вы поверили? Я же с вами пошутил!
Стихи Вицентовича, конечно, напечатаны. Прекрасные
стихи!»
Или, может быть,
стихи пропали на почте, не дошли до редакции? Башкиров сказал, что ему говорил библиотекарь, — возможно,
стихи запоздали и появятся
в ноябрьской книжке. Ну, что ж поделаешь! Очевидно, причина
в этом. Будем ждать ноябрьской книжки!
Я сидел у себя
в комнате и переводил
стихами с немецкого трагедию Кернера «Црини». Входят сестры Маня и Лиза, трепещущие, кающиеся, и говорят...
Лекции я посещал усердно. Ходил
в Публичную библиотеку и там читал книги, рекомендованные профессорами, — особенно по русской литературе: я хотел специализироваться
в ней. По вечерам, когда Миша ложился спать, я садился за свой стол, курил папиросу за папиросой и
в густо накуренной комнате сочинял
стихи, читал по-немецки «Фауста» и Гейне и вообще то, что было для себя.
На именины мои, одиннадцатого ноября, сестра Юля передала мне
в письме поздравление с днем ангела от Любы. Всколыхнулись прежние настроения, ожила вера, что не все уже для меня погибло, сладко зашевелились ожидания скорой встречи: на святки мы ехали домой. Все бурливее кипело
в душе вдохновение. Писал
стихов все больше.
Зиночка писала
стихи. Отец любовно издал сборничек ее
стихов на прекрасной бумаге, —
в нескольких десятках экземпляров. К тысячелетию Кирилла и Мефодия Славянское благотворительное общество объявило конкурс на популярную брошюру с описанием их деятельности. Зиночка получила вторую премию, и книжка ее была издана. Отец объяснял, что первая премия потому не досталась Зиночке, что ее заранее было решено присудить одному лицу, имеющему большие связи среди членов жюри.
— Ага! Во-от!.. Батенька мой!
В одном
стихе,
в одном даже слове Тютчева больше настоящей поэзии, чем во всем вашем Некрасове… Возьмите-ка вот, почитайте! Возьмите с собой домой, читайте медленно, вчитывайтесь
в каждое слово… Тогда поймете, что такое истинный поэт и что такое Некрасов.
Каждую неделю я жадно хватался за новый номер «Живописного обозрения», искал, не помещены ли, наконец, мои
стихи: мне еще весною было отвечено
в «почтовом ящике» журнала: «Постараемся воспользоваться, но времени напечатания определить не можем».
Оказалось, — стихотворение, правда, мое, заглавие ему дала редакция, а
в «Модный свет» оно попало потому, что и «Всемирная иллюстрация» и «Модный свет» издавались одною фирмою, Герман Гоппе и К°, и
стихи мои из одной редакции были переданы
в другую.
Помчался
в контору изданий Германа Гоппе, на Большую Садовую. «Модный свет», № 44, от 23 ноября 1885 г. Купил несколько экземпляров. Сейчас же на улице развернул, стал читать и перечитывать.
Стихи были о Кате Конопацкой.
Одно стихотворение привело его
в восторг. Не помню его, но помню, что и мне оно тогда очень нравилось. Оно было полно самобичеваний. Помню два
стиха...
— Ей-богу же, хорошо! Сукин вы сын этакий! Картошка моя жареная! — Он щурился, и смеялся, и потрясал руками, и обнимал меня. — Вот что, голубчик.
В пользу нашего черниговского землячества скоро выходит сборник, — дайте туда вот эти ваши
стихи… Добре, ей же богу, добре! Мне кажется, вы будете писать. Главное, что хорошо, — вы искренни. Чувствуется, — вы пишете то, что вправду переживаете.
Хорошо одетый, очень невысокий и худой молодой человек, с узким бледным лицом и странно-густою окладистою каштанового бородкою; черные колючие глаза; длинными, неврастеническими пальцами постоянно подкручивает усы. Был он курсом старше меня, тоже на филологическом факультете. Знаком я с ним не был. На него все потихоньку указывали: уже известный поэт, печатается
в лучших журналах. Дмитрий Мережковский. Я и сам читал
в журналах его
стихи. Нравились.
Минский почему-то не спешил издавать сборника своих
стихов, мы их разыскивали
в старых книжках „Вестника Европы“ и „Русской мысли“.
Впервые сборник его
стихов вышел
в свет, если не ошибаюсь, лишь
в самом конце восьмидесятых годов.
Последний, четвертый, год студенческой моей жизни
в Петербурге помнится мною как-то смутно. Совсем стало тихо и мертво. Почти все живое и свежее было выброшено из университета. Кажется мне, я больше стал заниматься наукою.
Стихи писать совсем перестал, но много писал повестей и рассказов, посылал их
в журналы, но неизменно получал отказы. Приходил
в отчаяние, говорил себе: «Больше писать не буду!» Однако проходил месяц-другой, отчаяние улегалось, и я опять начинал писать.
— Поэт является голосом парода, и его задача —
в том, чтобы
в каждый момент отображать этот его голос. Я категорически утверждаю, — говорил он, — что
в первые месяцы войны глаза народа с восторгом и надеждою были обращены на Николая, и для того момента я был совершенно прав, воспевая ему дифирамбы. А что будто бы царь прислал мне за эти
стихи золотое перо, то это неправда, — прибавил он.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными
стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет
стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его
стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино //
В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и
стихов, // И споров, и веселых снов!