Неточные совпадения
Один единственный случай, когда меня выпороли. Папа
одно время очень увлекался садоводством.
В большом цветнике
в передней части нашего сада росли самые редкие цветы. Было какое-то растение, за которым папа особенно любовно ухаживал. К великой его радости и гордости, после многих трудов, растение дало, наконец, цветы.
Я сидел на стуле сзади всех, беспокойно насторожившийся, давил внутреннюю дрожь и ощупывал оттопырившиеся карманы:
в одном было два куска булки, — питаться нам всем первое
время после пожара,
в другом — куча вырезанных из бумаги и раскрашенных мною солдатиков: если наш дом сгорит, я буду продавать на улице этих солдатиков и таким образом кормить семью.
Во-первых,
Один во всей Туле он разъезжал
в санках, запряженных
в «пару на отлете»: коренник, а с правой стороны, свернув шею кольцом, — пристяжная. Мчится, снежная пыль столбом, на плечах накидная шинель с пушистым воротником. Кучер кричит: «поди!» Все кучера
в Туле кричали «берегись!», и только кучер полицмейстера кричал «поди!» Мой старший брат Миша
в то
время читал очень длинное стихотворение под заглавием «Евгений Онегин». Я случайно как-то открыл книгу и вдруг прочел...
Может быть,
в свете тебя не полюбят.
Но, пока люди тебя не погубят,
Стой, — не сгибайся, не пресмыкайся,
Правде
одной на земле поклоняйся!..
Как бы печально ни сделалось
время,
Твердо неси ты посильное бремя,
С мощью пророка, хоть одиноко,
Людям тверди, во что веришь глубоко!
Мало надежды? Хватит ли силы?
Но до конца, до грядущей могилы,
Действуй свободно, не уставая,
К свету и правде людей призывая!
Да! Девочки Конопацкие с их тетей, Екатериной Матвеевной. И Люба, и Катя, и Наташа! Я повел гостей
в сад… Не могу сейчас припомнить, были ли
в то
время дома сестры, старший брат Миша. Мы гуляли по саду, играли, — и у меня
в воспоминании я
один среди этой опьяняющей радости, милых девичьих улыбок, блеска заходящего солнца и запаха сирени.
До шестого класса гимназии я искренно и полно верил
в православного бога.
Одно время, с полгода, — помнится, было это
в четвертом классе, — я переживал период аскетизма: постился с умилением, ходил на все церковные службы, перед гимназией заходил к Петру и Павлу к ранней обедне, молился перед сном горячо и подолгу.
У меня, кроме всех этих общих забот, была еще
одна, своя. Я сидел у себя за столом над маленькой тетрадочкой
в синей обертке, думал, покусывал карандаш, смотрел на ледяные пальмы оконных стекол и медленно писал. Записывал темы для разговоров с дамами во
время кадрили.
И Гете писал Гегелю: «Я всегда радуюсь вашему расположению ко мне, как
одному из прекраснейших цветов все более развивающейся весны моей души». Гете
в это
время было — семьдесят пять лет.
Но ничего этою не было. Были случайные, разрозненные знакомства с товарищами, соседями по слушанию лекций. Я вообще схожусь с людьми трудно и туго, а тут мое положение было особенно неблагоприятное. Большинство студентов первое
время держалось земляческими группами, я же из туляков был
в Петербургском университете
один. Все остальные поступили
в Московский. Было грустно и одиноко.
Привязанность Гаврилы Ивановича к дочери и ее к нему была трогательна и страшна. Жутко было представить, что случится с
одним, если другой умрет. И случилось вот что: кажется, это было
в начале девяностых годов, — Гаврила Иванович заболел крупозным воспалением легких и умер. Зиночка сейчас же пошла к себе
в комнату и отравилась хлоралгидратом.
В «Новом
времени» появилось объявление об их смерти
в одной траурной рамке, и хоронили их обоих вместе.
Как-то я
в то
время спросил
одного москвича, кто у них
в этой опере поет Скулу, «Какого Скулу?
А Дон-Кихот — весь от книги, у него нет ни
одного поступка, свободно идущего из души, он все
время поглядывает на себя со стороны и следит, чтобы
в точности походить на вычитанных им из книг странствующих рыцарей.
Стипендия очень богатая, 60 руб.
в месяц (обычный размер студенческой стипендии
в то
время был 25 руб.); выдается стипендия лицам, окончившим историко-филологический факультет (Studia humaniora) и поступающим
в Военно-медицинскую академию; по окончании курса командировка на три года за границу для усовершенствования, причем
один год обязательно пробыть…
в Эдинбурге (очевидно, во
времена Вилье шотландская столица славилась медицинским факультетом).
Одно только: почувствовал я крепко, что
в медицине нельзя заниматься науками наскоком, кое-как, как занимался я на историко-филологическом факультете
в Петербурге, что все силы и все
время нужно отдать науке, чтобы не выйти шарлатаном.
Смуглый, с черными «жгучими» глазами, черною бородкою и роскошною шевелюрою, Андреев был красив. Ходил он
в то
время в поддевке, палевой шелковой рубахе и высоких лакированных сапогах. Вид у него был совсем не писательский. Со смехом рассказывал он про
одну встречу на пароходе, по дороге из Севастополя
в Ялту.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.