Неточные совпадения
Меня просто интересовала душа мальчика, которую я имел возможность наблюдать ближе, чем чью-либо иную; интересовала не совсем средняя и не совсем обычная обстановка,
в которой он
рос, тот своеобразный отпечаток, который наложила на его душу эта обстановка.
У папы на Верхне-Дворянской улице был свой дом,
в нем я и родился. Вначале это был небольшой дом
в четыре комнаты, с огромным садом. Но по мере того как
росла семья, сзади к дому делались все новые и новые пристройки, под конец
в доме было уже тринадцать — четырнадцать комнат. Отец был врач, притом много интересовался санитарией; но комнаты, — особенно
в его пристройках, — были почему-то с низкими потолками и маленькими окнами.
Каждый кустик
в саду, каждое деревцо были нам близко знакомы; знали мы, что
в мрачном углу под стеною соседней конюшни Бейера
растет кустик канупера, что на кривой дорожке — неклен, а на круглой куртине — конский каштан.
Один единственный случай, когда меня выпороли. Папа одно время очень увлекался садоводством.
В большом цветнике
в передней части нашего сада
росли самые редкие цветы. Было какое-то растение, за которым папа особенно любовно ухаживал. К великой его радости и гордости, после многих трудов, растение дало, наконец, цветы.
В конце сада, около большой аллеи,
росла вишня; вся она густо была покрыта черными ягодами. Мама дала нам с Юлею корзинку и велела обобрать вишню.
Вот мы какие молодцы! Так мы войну и кончим, — придется немцу с конфузом удирать. Только вот горе, — я просто
в отчаяние приходил: всех турок перебьют! Когда
вырасту большой, — мне ничего не останется!
После чая я отвел Мишу
в сторону и взволнованно сообщил, что мне нужно ему сказать большой секрет: когда я
вырасту большой, я обязательно женюсь на Маше.
Мы
росли, как
в монастыре, и совсем отвыкали от общения с людьми, — только с товарищами виделись
в гимназии.
От двора Телячий сад отгораживали кирпичные развалины горелого сарая, под растрескавшимися его стенами
росла темнолистная бузина и высоченнейшая крапива; густые армии этой же крапивы тянулись от развалин
в глубину Телячьего сада.
И из всего вообще, что я читал,
вырастали душистые цветы, которые я гирляндами вплетал
в мою любовь.
У папы был двоюродный брат, Гермоген Викентьевич Смидович, тульский помещик средней руки. Наши семьи были очень близки, мы
росли вместе, лето проводили
в их имении Зыбино. Среди нас было больше блондинов, среди них — брюнетов, мы назывались Смидовичи белые, они — Смидовичи черные, У Марии Тимофеевны, жены Гермогена Викентьевича, была
в Петербурге старшая сестра, Анна Тимофеевна, генеральша; муж ее был старшим врачом Петропавловской крепости, — действительный статский советник Гаврила Иванович Вильмс.
Не было перед глазами никаких путей. И, как всегда
в таких случаях, сама далекая цель начинала тускнеть и делаться сомнительной. Гордая пальма томится
в оранжерее по свободе и вольному небу. Она упорно
растет вверх, упирается кроной
в стеклянную крышу, чтобы пробить и вырваться на волю. Робкая травка пытается отговорить пальму.
Напряжение
росло. Взять и разойтись было смешно, да и совершенно невозможно психологически. Не
в самом же деле сошлись мы сюда, чтобы во Христе помолиться об упокоении души раба божьего Николая. У меня
в душе мучительно двоилось. Вправду разойтись по домам, как пай-мальчикам, раз начальство не позволяет? Зачем же мы тогда сюда шли? А с другой стороны, — тяжким камнем лежало на душе папино письмо и делало Меня тайно чужим моим товарищам.
Препятствием к поступлению была только материальная сторона. Отцу было бы совершенно не под силу содержать меня еще пять лет на медицинском факультете. Никто из нас, его детей, не стоял еще на своих ногах, старший брат только еще должен был
в этом году окончить Горный институт. А было нас восемь человек, маленькие подрастали, поступали
в гимназию, расходы с каждым годом
росли, а практика у папы падала. Жить уроками, при многочисленности предметов на медицинском факультете, представлялось затруднительным.
— Он, профессор Мечников, хочет… исправить природу! Он лучше природы знает, что нам нужно и что не нужно! У китайцев есть слово «шу». Это значит — уважение. Уважение не к кому-нибудь, не за что-нибудь, а просто уважение, — уважение ко всему за все. Уважение вот к этому лопуху у частокола за то, что он
растет, к облачку на небе, к этой грязной с водою
в колеях, дороге… Когда, мы, наконец, научимся этому уважению к жизни?
Забегая вперед, скажу, что предприятие наше дало результаты самые блестящие: до самой революции оно быстро
росло и укреплялось, писатель повалил к нам валом,
в конце концов он получал за свою книгу до 28 % с номинала.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и
вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя //
Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Блажен избравший себе из всех прекраснейшую страсть;
растет и десятерится с каждым часом и минутой безмерное его блаженство, и входит он глубже и глубже
в бесконечный рай своей души.
— Вот смотрите,
в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого
в пятнадцать лет не поднялся <бы> так, а у него
в восемь
вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.
Быстро все превращается
в человеке; не успеешь оглянуться, как уже
вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки.
Негодованье
росло, и дамы стали говорить о нем
в разных углах самым неблагоприятным образом; а бедная институтка была уничтожена совершенно, и приговор ее уже был подписан.