Неточные совпадения
Но естественным результатом увеличения количества врачей
было то, что
часть практики переходила к новоприбывшим.
Один единственный случай, когда меня выпороли. Папа одно время очень увлекался садоводством. В большом цветнике в передней
части нашего сада росли самые редкие цветы.
Было какое-то растение, за которым папа особенно любовно ухаживал. К великой его радости и гордости, после многих трудов, растение дало, наконец, цветы.
Нам говорили, что все люди равны, что сословные различия глупы, — смешно гордиться тем, что наши предки Рим спасли. Однако мы знали, что наш род — старинный дворянский род, записанный в шестую
часть родословной книги. А шестая
часть — это самая важная и почетная;
быть в ней записанным — даже почетнее, чем
быть графом.
В первый же день знакомства он важно объяснил нам, что Плещеевы — очень старинный дворянский род, что
есть такие дворянские фамилии — Арсеньевы, Бибиковы, Воейковы, Столыпины, Плещеевы, — которые гораздо выше графов и даже некоторых князей. Ну, тут мы его срезали. Мы ему объяснили, что мы и сами выше графов, что мы записаны в шестую
часть родословной книги. На это он ничего не мог сказать.
Потом хотели устроить свадебный пир, принесли конфет и варенья. Но я убежал и до самого обеда скрывался в густой
чаще сада.
Было мне горько, позорно. Как будто грязью обрызгали что-то нежное и светлое, что только-только стало распускаться в душе.
Сейчас же, как приехал, я сообщил Юле, что я влюблен, и влюблен в замечательную красавицу, какой даже нет у Майн-Рида. И не уставал рассказывать Юле про Машу. Впервые тогда познал я тоску любви. Раньше я целиком жил в том, что вокруг. Теперь чего-то в окружающем не хватало, как будто из него вынули какую-то очень светлую его
часть и унесли далеко.
Было сладко и тоскливо.
По Тульской губернии у нас много жило родственников-помещиков — и крупных и мелких. Двоюродные дедушки и бабушки, дядья. Смидовичи, Левицкие, Юнацкие, Кашерининовы, Гофштетер, Кривцовы, многочисленные их родственники. Летом мы посещали их,
чаще всего с тетей Анной. Мама
была домоседка и не любила выезжать из своего дома. Тетя Анна все лето разъезжала по родственникам, даже самым дальним,
была она очень родственная.
Причина вот какая: в живом общении с людьми, из живой речи усвоена
была только очень небольшая
часть словесного запаса.
Алкида некогда, с которым в силе
Никто б равняться не посмел,
Богини две, явившися, спросили,
Какой себе желает он удел.
Одна из них
была почти совсем нагая,
Со взором наглым и живым;
Себя самодовольно озирая,
Она явилася пред ним.
«Если бы, — она сказала, —
Ты последовал за мной,
То тебе б я показала,
Как приятен моя покой.
Ты примеру большей
частиЧеловеков подражай,
И в несчастья, как и в счастья,
Лишь меня ты призывай».
Заключалось это чувство в следующем: без Конопацких могло
быть приятно, хорошо, весело, но всегда
часть жизни, — и самая сладостная, поэтическая
часть, —
была там, двумя кварталами ниже нашего дома, на углу Старо-Дворянской и Площадной.
Самая бойкая
часть Киевской
была между Посольской и Площадной улицами. Тут
были самые лучшие магазины. Тут по вечерам гуляла публика. Офицеры, гимназисты, молодые чиновники, приказчики, барышни. Смех, гул голосов, остроты. Особенный этот искусственный смех, каким барышни смеются при кавалерах, и особенный молодецки-развязный тон кавалерских острот.
Из
чащи леса несло запахом свежескошенной травы,
было тепло, на юге ровно темнела туча, бесшумно поблескивая.
Вот я сейчас сказал: «Три любимые девушки»… Да, их
было три. Всех трех я любил. Мне больше всех нравилась то Люба, то Катя, то Наташа,
чаще всего — Катя. Но довольно мне
было видеть любую из них, — и я
был счастлив, мне больше ничего не
было нужно. И когда мне больше нравилась одна, у меня не
было чувства, что я изменяю другим, — так все-таки много оставалось любви и к ним. И при звуке всех этих трех имен сердце сладко сжималось. И сжимается сладко до сих пор.
Однако знакомство наше не прекратилось. Карас относился ко мне с восторженным уважением и любовью. Время от времени заходил ко мне, большею
частью пьяный, и изливал свои чувства. В глубине его души
было что-то благородное и широкое, тянувшее его на простор из тесной жизни. Я впоследствии изобразил его в повести «Конец Андрея Ивановича» («Два конца») под именем Андрея Ивановича Колосова.
Это
было уже в начале 1901 года. Весною этого года я
был выслан из Петербурга. Поселился в Туле. Изредка получал письма от Александры Ивановны. Писала она о своей жизни очень сдержанно. Раз, после долгих извинений, попросила у меня взаймы полтораста рублей на покупку вязальной машины, — что
будет выплачивать долг
частями. А еще через год я получил от нее такое письмо...
Когда не
было путей к действенной борьбе с насилием, а душа разрывалась на
части при виде безнаказанно творившихся вокруг невероятнейших насилий, — радостно
было найти путь, где освещалось и оправдывалось невмешательство в эти насилия, где можно
было принять муку за то, что не вмешиваешься в них.
Самым любимым нашим публицистом в то время
был Михайловский. Чувствовалось, — путей не
было и у него. Но он дорог
был революционной
части молодежи за ярую борьбу с толстовством и с проповедью „малых дел“, за упорные призывы не забывать широких общественных задач.
В передней
части были устроены вешалки для физико-математического и восточного факультетов, в задней — для юридического и историко-филологического.
Была весна, солнце садилось, в лиловатой мгле краснели внизу черепичатые крыши городских домов, из
чащи кустов тянуло ласковой прохладой.
Я дрожал крупною,
частою дрожью. Мне досадно
было на эту дрожь, но подавить ее я не мог. И я сам не знал, от волнения ли она или от холода: я
был в одной рубашке, без пиджака и жилета.
— С Глебом Успенским я встречалась, но по большей
части в неинтересной, обывательской компании. Раз я попросила его дать свою квартиру под конспиративное собрание. Он отказал. Я молода
была, прямолинейна, — отнеслась к этому с резким осуждением. Теперь понимаю, что он
был прав: у него несколько раз
был обыск, квартира находилась под наблюдением.
В начале июня того же 1904 года я
был мобилизован, уехал в Тамбов и оттуда должен
был ехать со своею
частью в Манчжурию. В июле — письмо от Леонида Николаевича.
Заключительная
часть его речи
была посвящена «Запискам».
Когда-то в молодости он
был участником процесса 193, но с тех пор давно угомонился, служил полицейским врачом Хамовнической
части и
был членом партии даже не кадетов, а октябристов.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов
был жертвовать собой, // И при конце последней
части // Всегда наказан
был порок, // Добру достойный
был венок.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось
чаще и сильней.
Он умел затаить
часть деньжонок, как ни чутко
было обоняние наехавшего на следствие начальства.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Учителей у него
было немного: большую
часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему
было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.