Неточные совпадения
Она
была очень религиозна. Девушкою собиралась даже уйти в монастырь. В церкви мы с приглядывающимся изумлением смотрели на нее: ее глаза сняли особенным светом, она медленно крестилась, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи, и казалось, что в это время она
душою не тут. Веровала она строго по-православному и веровала, что только в православии может
быть истинное спасение.
Вообще он держался во всем не как гость, а как глава дома, которому везде принадлежит решающее слово. Помню, как однажды он, в присутствии отца моего, жестоко и сердито распекал меня за что-то. Не могу припомнить, за что. Папа молча расхаживал
по комнате, прикусив губу и не глядя на меня. И у меня в
душе было убеждение, что,
по папиному мнению, распекать меня
было не за что, но что он не считал возможным противоречить дедушке.
Но в
душе меня это мало утешало. Не просто, не случайно я не умел держать ножик и вилку. Значит, я вообще не умею ничего делать, как они. Это я уже и раньше смутно чувствовал, — что мы тут не свои. Но как же тогда Маша может меня любить? «Невоспитанные»… Нужно
будет приглядываться повнимательнее, как люди живут по-аристократически.
Едем в тарантасе
по дороге. Мужики в телегах сворачивают в стороны и, когда мы проезжаем мимо, почтительно кланяются. Это вообще все встречные мужики, которые никого из нас даже не знали, — просто потому, что мы
были господа. К этому мы уж привыкли я считали это очень естественным. И если мужик проезжал мимо нас, глядя нам в глаза и не ломая шапки, мне становилось на
душе неловко и смутно, как будто это
был переодетый мужиком разбойник.
4 января, в день моего рождения,
был,
по обыкновению, танцевальный вечер у нас, —
были и Конопацкие. 5 января — пост, и в гости нельзя. Шестое — последний день праздников — провел у Конопацких. Я их пригласил прийти весною к нам в сад. Простились. И — трах! — как отрезано
было ножом все наше общение. Началось учение, — теперь в гости нельзя ходить; это слишком развлекает. Но в
душе моей уж неотступно поселились три прелестных девических образа.
Было не до того, чтоб уроки учить. Передо мною распахнулась широкая, завлекающая область, и я ушел в не всею
душою, — область умственных наслаждений. Для меня этот переворот связан в воспоминаниях с Боклем. У папы в библиотеке стояла «История цивилизации в Англии» Бокля.
По имени я его хорошо знал. Это имя обозначало нас самого умного, глубокомысленного и трудпонимаемого писателя. Читать его могут только очень умные люди. Генерал у Некрасова говорит в балете поэту...
Сидел понурившись, свесив ноги через грядку телеги, тупо глядя на грязные, намокшие сапоги… Позор! Гадость! Скверно
было на
душе. Туловище как будто налито
было по самое горло какою-то омерзительною жидкостью, казалось — качнешься, и вот-вот она хлынет через рот наружу. И дома всё узнают через Таню и Доню. И эта гадостная песня… Ах, как скверно и как неинтересно жить на свете!
Разъезжались.
Было три часа ночи. Я нашим сказал, что пойду пешком, и они уехали. А я пошел бродить
по улицам. Пустынны тульские улицы ночью, на них часто раздевают одиноких пешеходов. Но ни о чем я этом не думал. Такое счастье
было в
душе, что казалось, лопнет
душа, не выдержит; шатало меня, как пьяного. Небо
было в сплошных облаках, за ними скрывался месяц, и прозрачный белый свет без теней
был кругом и снег. И грудь глубоко вдыхала легко-морозный февральский воздух.
Погода по-прежнему
была сверкающая, в раскрытые окна глядела налитая солнцем зелень сада,
по блестящим полам медленно двигались под сквознячком легкие стаи пушинок от тополей. В
душе было послеэкзаменационное чувство огромного облегчения и освобождения; впереди — Петербург, студенчество; через две недели — к Конопацким. И я писал...
— Сашка! Я давно уже тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты
по коридору, даже не смотришь на меня… Господи! — думаю. — За что? Уж я ли к нему… Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя. Говорят, — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели я, правда, так люблю этого длинного дурака? Как же я этого раньше сам не замечал? А в
душе все время
было торжествование и радость от того, что мне сказал Шлепянов.
Катя
была уже вполне сформировавшаяся девушка, она мучила
душу своею необыкновенною красотою, к ней тянуло по-новому, но общего тоже не чувствовалось.
Странным сейчас кажется и невероятным, как могла действовать на
душу эта чудовищная мораль: не раздумывай над тем, нужна ли твоя жертва,
есть ли в ней какой смысл, жертва сама
по себе несет человеку высочайшее, ни с чем не сравнимое счастье.
Напряжение росло. Взять и разойтись
было смешно, да и совершенно невозможно психологически. Не в самом же деле сошлись мы сюда, чтобы во Христе помолиться об упокоении
души раба божьего Николая. У меня в
душе мучительно двоилось. Вправду разойтись
по домам, как пай-мальчикам, раз начальство не позволяет? Зачем же мы тогда сюда шли? А с другой стороны, — тяжким камнем лежало на
душе папино письмо и делало Меня тайно чужим моим товарищам.
Пошел в гости к Конопацким. С ними у меня ничего уже не
было общего, но властно царило в
душе поэтическое обаяние миновавшей любви, и сердце, когда я подходил к их новому большому дому на Калужской, по-прежнему замирало.
Папа тоже
был возмущен до глубины
души. И вообще
был возмущен поведением Инны, а тут еще: все-таки она
была принята, как выяснилось,
по его ходатайству, и он чувствовал себя виновником неприятностей, обрушившихся на Бертенсона. Он велел передать Инне, чтоб она к нам не ходила.
У мамы стало серьезное лицо с покорными светящимися глазами. «Команда» моя
была в восторге от «подвига», на который я шел. Глаза Инны горели завистью. Маруся радовалась за меня, по-обычному не воспринимая опасных сторон дела. У меня в
душе был жутко-радостный подъем,
было весело и необычно.
В то время как мы ждали ее, мы много и
по душе говорили со Степаном. Он мне сознался, что сильно
пьет, что его неудержимо тянет к вину, что иногда в бараке он не мог преодолеть искушения и
пил спирт из спиртовки. С любопытством спрашивал меня, зачем я так убивался на работе, когда начальство за мною не смотрело… А я спрашивал...
А Михайловский и его «Русское богатство» все продолжали твердить о том, что марксизм ведет к примирению с действительностью и к полнейшей пассивности. В весело-грозовой атмосфере захватывающей
душу работы, борьбы и опасности как смешны казались эти упреки! А у самого Михайловского, в сущности, давно уже не
было никаких путей. Он открещивался от народничества, решительно отклонял от себя название народника. И, по-видимому, совершенно уже утратил всякую веру в революцию.
Неточные совпадения
С
душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
И между тем
душа в ней ныла, // И слез
был полон томный взор. // Вдруг топот!.. кровь ее застыла. // Вот ближе! скачут… и на двор // Евгений! «Ах!» — и легче тени // Татьяна прыг в другие сени, // С крыльца на двор, и прямо в сад, // Летит, летит; взглянуть назад // Не смеет; мигом обежала // Куртины, мостики, лужок, // Аллею к озеру, лесок, // Кусты сирен переломала, //
По цветникам летя к ручью, // И, задыхаясь, на скамью
Тогда только с соболезнованием узнали, что у покойника
была, точно,
душа, хотя он
по скромности своей никогда ее не показывал.
Читатель, может
быть, изумляется, что Чичиков доселе не заикнулся
по части известных
душ.
Решено
было еще сделать несколько расспросов тем, у которых
были куплены
души, чтобы,
по крайней мере, узнать, что за покупки, и что именно нужно разуметь под этими мертвыми
душами, и не объяснил ли он кому, хоть, может
быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.