Неточные совпадения
Полицмейстер у нас
был очень замечательный и глубоко врезался мне в память. Александр Александрович Тришатный. Невысокий,
полный, очень красивый, с русыми усами, с тем меланхолически-благородным выражением в глазах, какое приходилось наблюдать только у полицейских и жандармских офицеров. Замечателен он
был в очень многих отношениях.
Когда мне
было лет одиннадцать-двенадцать, жизненное мое призвание определилось для меня с
полной точностью. Я прочел роман «Морской волк», — кажется, Купера, — несколько романов Жюля Верна и бесповоротно убедился, что я рожден для моря и морской службы. К тому же я случайно увидел на улице кадета морского корпуса. Мне очень понравилась его стройная фигура в черной шинели с бело-золотыми погонами и особенно — бескозырная шапка с ленточками.
У белых Смидовичей: культурность и корректность, щепетильная честность, большая деликатность, — даже выражение у нас
было: «чисто-белая деликатность!» С другой стороны, — отсутствие активности и инициативы,
полное неверие в свои силы, ожидание от жизни всего самого худшего, поэтому робость перед нею, тугость в сближении с людьми, застенчивое стремление занять везде местечко подальше и поскромнее.
В третьем часу ночи я возвращался домой,
полный впечатлений от знакомства с директорской дочкой, похожей на Машу Плещееву, от конфетных угощений и главное: все учителя напились пьяные! Никогда я их в таком виде не видал. Томашевич размахивал руками, хохотал и орал на всю залу; Цветков танцевал кадриль и
был так беспомощен в grand rond, что гимназист сзади держал его за талию и направлял, куда надо идти, а он, сосредоточенно нахохлившись, послушно шел, куда его направляли.
Приятно
было обучиться всему простому, что знает всякий мужик и перед чем барин стоит в
полной беспомощности.
Я говорил, что с седьмого класса перестал интересоваться отметками и наградами. Нет, должно
быть, это
было не так. Во всяком случае, помню, — мне очень хотелось кончить курс с золотою медалью; на словах высказывал
полное безразличие и даже презрение, но в душе очень хотелось.
Та веска
была великолепная, — яркая, жаркая и пышная. Я вставал рано, часов в пять, и шел в росистый сад,
полный стрекотания птиц и аромата цветущей черемухи, а потом — сирени. Закутавшись в шинель, я зубрил тригонометрические формулы, правила употребления энклитики и порядок наследования друг другу средневековых германских императоров. А после сдачи экзамена с товарищем Башкировым приходили мы в тот же наш сад и часа два болтали,
пили чай и курили, передыхая от сданного экзамена.
Любы Конопацкой мне больше не удалось видеть. Они
были все на даче. Накануне нашего отъезда мама заказала в церкви Петра и Павла напутственный молебен. И горячо молилась, все время стоя на коленях, устремив на образ светившиеся внутренним светом,
полные слез глаза, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи. Я знал, о чем так горячо молилась мама, отчего так волновался все время папа: как бы я в Петербурге не подпал под влияние нигилистов-революционеров и не испортил себе будущего.
Уж три недели я жил в Петербурге. Когда я сюда ехал, мне представлялось: сейчас же попаду в веселую, кипучую жизнь,
будут сходки, кружки, жизнь забурлит, как самовар,
полный доверху углей.
Его privatissima [Здесь: факультативные занятия (лат.)], где работали одни его ученики, говорят,
были полны захватывающего интереса; там он давал
полную волю своей эрудиции и разъедающему скепсису.
Часто думалось о Конопацких, особенно о Любе. Но и сладости дум о ней примешивалось тревожное чувство страха и неуверенности. Никак сейчас не могу вспомнить, чем оно
было вызвано. Простились мы у них на даче очень хорошо, но потом почему-то мне пришло в голову, что между нами все кончено, что Люба полюбила другого. К мрачному в то время и вообще настроению присоединилось еще это подозрение о крушении любви Любы ко мне. Иногда доходил до
полного отчаяния: да, там все кончено!
Однажды, когда он зазвал меня к себе в субботу на коньячок, я, разгорячившись и подвыпивши, сказал пламенную речь об угнетенном положении женщины, о мерзавцах, которые унижаются до того, что, пользуясь своей силой, бьют женщину, мать их детей! Александра Ивановна укорительно поглядывала на Александра Евдокимовича, а он
был в
полном восторге и утверждал, что сам всегда
был этих самых мнений и что обязательно нужно, чтобы
было «равноправенство» женщин.
Ох, какая все
была гадость! И теперь еще вспоминаю с омерзением. Этот самый Сашка, которого, как неожиданно оказалось, я так горячо и давно люблю, допился до
полного бесчувствия. Он лежал на моей кровати, бледный, покрытый липким потом, скрипел зубами и стонал. Мы с Приходько сбегали в аптеку, принесли нашатырного спирту. Дали Сашке нюхать. Он дернул головою и протяжно застонал...
Из более молодых большою популярностью пользовались Гаршин и Минский, позднее — Надсон. Общее у них у всех — и общее со всеми нами —
было: властная требовательность совести,
полное отсутствие сколько-нибудь осознанных путей — и глубочайшее отчаяние.
Да, жизнь
была страшна, грозна, она надвигалась, как непобедимое чудовище, заражая смертельным дыханием все вокруг. И какие тут могли помочь „малые дела“, какое „непротивление“? Нужен
был великий подвиг,
полное самопожертвование — и притом самопожертвование без малейшей надежды на успех.
Но Минский
был глубже, мужественнее и гораздо
полнее отражал настроения эпохи.
— Пойдем
выпьем с Гаршиным. Мы подошли с наполненными рюмками, я сказал, взволнованно глядя в черные глаза Гаршина,
полные тайной тоски...
Закрутились. Допили бутылку, поехали на ковке на Васильевский остров. Там еще в каком-то трактире
пили. Орган около буфета ухал „Марш тореадоров“, толпился народ у буфетной стойки. Печерников сидел, свесив голову над
полной рюмкой, и говорил...
Каким-то чудом в Дерпте сохранялись в нетронутом виде старинные традиции, совершенно немыслимые в отношении к русским университетам. Вероятно, их не трогали ввиду
полного отсутствия какой-либо революционности в местном студенчестве. Должно
быть, играла роль и протекция: в течение девятнадцатого века высшая администрация
была у нас заполнена и переполнена остзейцами-немцами, — начиная с Бенкендорфов и Клейнмихелей и кончая фон Плеве, Мейендорфами и Ренненкампфами.
Катя
была в
полном расцвете красоты, — красоты целомудренно-строгой и удивительно благородной; никогда я больше не видел такой изящной и благородной женской красоты.
В
полном составе
были, конечно, все наличные члены редакции «Русского богатства».
Была издательница «Мира божьего» А. А. Давыдова, вдова известного виолончелиста, со следами
былой замечательной красоты. Много
было других.
В ту пору в
полном разгаре
была полемика Михайловского с развивавшимся в России марксизмом.
На молодежь этот тон действовал в направлении
полного разрушения того пиетета, которым
было окружено имя Михайловского.
Это
было типичное отношение старого папаши-обывателя, стоящего в
полном недоумении перед исканиями и запросами своей дочки.
Если «Народная Воля» воздержится от террористических актов до коронации, то при коронации
будет издан манифест, дающий
полную политическую амнистию, свободу печати и свободу мирной социалистической пропаганды.
В 1872 году Глеб Успенский
был в Париже. Он побывал в Лувре и писал о нем жене: «Вот где можно опомниться и выздороветь!.. Тут больше всего и святее всего Венера Милосская. Это вот что такое: лицо,
полное ума глубокого, скромная, мужественная, словом, идеал женщины, который должен
быть в жизни. Это — такое лекарство от всего гадкого, что
есть на душе, что не знаю, — какое
есть еще другое? В стороне стоит диванчик, на котором больной Гейне, каждое утро приходя сюда, плакал».
Как-то обедал я у него. После обеда пошли в сад, бывший при доме. Бросались снежками, расчищали лопатами дорожки от снега. Потом разговорились. Месяца два назад началась японская война. Говорили мы о безумии начатой войны, о чудовищных наших неурядицах, о бездарности наместника на Дальнем Востоке, адмирала Алексеева.
Были серые зимние сумерки,
полные снежимой тишины. Вдруг из-за забора раздался громкий ядовитый голос...
После этого он запил.
Пил непрерывно, жутко
было глядеть. Посетил его провинциальный русский актер, бритый, с веселым,
полным голосом. Рассказал, что играл главную роль в его «Жизни человека», о горячем приеме, какой публика оказала пьесе. Андреев жадно расспрашивал, радовался.
— Да? Ну, вот видите! То
есть, знаете, удивительно, — все меня считают пессимистом. Это
полное непонимание меня.
Работал Андреев по ночам. Работал он не систематически каждый день, в определенные часы, не по правилу Золя: «Nulla dies sine linea — ни одного дня без строки». Неделями и месяцами он ничего не писал, обдумывал вещь, вынашивал, нервничал, падал духом, опять оживал. Наконец садился писать — и тогда писал с поразительною быстротою. «Красный смех», например, как видно из вышеприведенного письма,
был написан в девять дней. По окончании вещи наступал период
полного изнеможения.
Радость, гордость и ужас охватили меня, когда я прочел это письмо. Нетрудно
было понять, что тут в деликатной форме приглашали меня самого: при огромном круге знакомств Толстых странно им
было обращаться за рекомендациями ко мне, совершенно незнакомому им человеку; очевидно, я, как автор «Записок врача», казался им почему-то наиболее подходящим для ухода за больным отцом, Если же даже все это
было и не так, то все-таки после этого письма я имел
полное право предложить свои услуги.
Я
был в
полном недоумении. Но одно мне стало ясно: если бы в жизни Толстой увидел упадочника-индуса, отдающего себя на корм голодной тигрице, — он почувствовал бы в этом только величайшее поругание жизни, и ему стало бы душно, как в гробу под землей.
Воротившись домой,
пили чай. В углу залы
был большой круглый стол, на нем лампа с очень большим абажуром, — тот уголок не раз
был зарисован художниками. Перешли в этот уголок. Софья Андреевна раскладывала пасьянс… Спутник наш, земец Г., сходил в прихожую и преподнес Толстому
полный комплект вышедших номеров журнала «Освобождение», в то время начавшего издаваться за границей под редакцией П. Б. Струве.
Неточные совпадения
С душою,
полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце,
полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, // И вздох он пеплу посвятил; // И долго сердцу грустно
было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он говорил: дождусь ли дня?..» // И,
полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости
ели,
пили // И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин
полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда,
полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому
поем, тому добро // И слава!» Но сулит утраты // Сей песни жалостный
напев; // Милей кошурка сердцу дев.