Неточные совпадения
У папы была большая электрическая машина для лечения больных: огромный ясеневый комод, на верхней его крышке, под стеклом, блестящие медные ручки, шишечки, стрелки, циферблаты, молоточки; внутри
же комода, на полках, — ряды стеклянных сосудов необыкновенного вида; они были соединены между собою спиральными проволоками, обросли
как будто белым инеем,
а внутри темнели синью медного купороса. Мы знали, что эти банки «накачивают электричество».
Завтра утром иду в гимназию. Опять веду своих ветеранов на приступ вражеской крепости. И вдруг — о ужас! — опять подвела та
же самая когорта! Опять осаждающую нашу армию разрезали пополам и отбросили! Glis, annalis…
А дальше
как? Пустое место!
Красный и растерянный, я слушал,
как все хохотали. Особенно потешался Митя Ульянинский. Решили сейчас
же нас обвенчать. Поставили на террасе маленький столик,
как будто аналой. Меня притащили насильно. Я отбивался, выворачивался, но меня поставили, — потного, задыхающегося и взъерошенного, — рядом с Машей. Маша, спокойно улыбаясь, протянула мне руку. Ее
как будто совсем не оскорбляло,
а только забавляло то шутовство, которое над нами проделывали, и в глазах ее мелькнула тихая, ободряющая ласка.
В чем
же дело? До сих пор не могу понять,
как это случилось, — но всю первую часть книги я принял за… предисловие.
А это я уже и тогда знал, что предисловия авторы пишут для собственного удовольствия, и читатель вовсе их не обязан читать. И начал я, значит, прямо со второй части…
—
Как же это ты так, Петенька? Ты — маленький, он — большой и сильный,
а ты его вдруг поленом. Ведь он бы тебя убить мог.
Несчастие другого человека не давало ей покоя, не давало жить. Вернее, даже не так,
а вот
как: свою жажду помощи ее тянуло утолить с тою
же неодолимою настойчивостью, с
какою пьяницу тянет к вину. Знает, что денег не пожертвуют...
— Э! Все в божьей воле! Я вот сама никогда ни с кем не знакомилась, собиралась в монастырь, —
а вот вышла
же за папочку. Господь захочет, — все будет так,
как надо.
Долго мы препирались, подошли другие девочки. Я требовал, чтоб они тут не делали дома, — стройте в Телячьем саду или на другом конце сада. Но девочки видели наш прекрасный дом и не могли себе представить,
как можно такой дом построить и другом месте,
а не в этой
же канаве. Меня разъярило и то, что наше убежище открыто, и еще больше, что задорные Инна и Маня не исполняют моих требований,
а за ними и другие девочки говорят...
—
Как далеко? Всего полквартала, ветер был
как раз в нашу сторону. Да и
как ты вообще мог оттуда судить, нужен ты или не нужен? Всякий чуткий мальчик, не такой черствый эгоист,
как ты, сейчас
же бы бросился домой, сейчас
же спросил бы себя, — не беспокоятся ли мама с папой, не понадоблюсь ли я дома?
А у тебя только и заботы, что о белых лайковых перчатках.
Последние два стиха, когда они уже были написаны, — я сообразил, — не мои,
а баснописца Хемницера: он себе сочинил такую эпитафию. Ну что ж! Это ничего. Он так прожил жизнь, — и я хочу так прожить. Почему
же я не имею права этого пожелать? Но утром (было воскресенье) я перечитал стихи, и конец не понравился:
как это молиться о том, чтоб остаться голым! И сейчас
же опять в душе заволновалось вдохновение, я зачеркнул последний стих и написал такое окончание...
А тут
же, в уголочке ресторана, за круглым столиком, в полнейшем одиночестве сидел профессор Ф. Ф. Соколов. Он сидел, наклонившись над столиком, неподвижно смотрел перед собою в очки тусклыми, ничего
как будто не видящими глазами и перебирал губами. На краю столика стояла рюмочка с водкой, рядом — блюдечко с мелкими кусочками сахара. Не глядя, Соколов протягивал руку, выпивал рюмку, закусывал сахаром и заставал в прежней позе. Половой бесшумно подходил и снова наполнял рюмку водкою.
Какая бы роль ни была маленькая, в исполнении Стравинского она загоралась ярким бриллиантом и светилась, приковывая к себе общее внимание. Наемный убийца-брави Спарафучиле в «Риголетто». Сорок лет прошло,
а и сейчас он передо мной стоит, — длинный, худой, зловещий, обвеянный ужасом темного притона, и в то
же время своеобразно-честный, высоко блюдущий честь профессионала-убийцы.
— Сашка! Я давно уже тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты по коридору, даже не смотришь на меня… Господи! — думаю. — За что? Уж я ли к нему… Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя. Говорят, — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели я, правда, так люблю этого длинного дурака?
Как же я этого раньше сам не замечал?
А в душе все время было торжествование и радость от того, что мне сказал Шлепянов.
А правительство всячески душит эти глубоко народные формы коллективизма, теряет возможности, которые никогда уже больше не смогут повториться, и насаждает у нас капитализм, грозящий ввергнуть Россию в те
же бедствия пауперизма, от
каких погибает Западная Европа.
А в таком случае — такая ли уж большая разница между подвигом Желябова и подвигом гаршинского безумца? Что отрицать? Гаршинский безумец — это было народовольчество, всю свою душу положившее на дело, столь
же бесплодное,
как борьба с красным цветком мака. Но что до того? В дело нет больше веры? Это не важно. Не тревожь себя раздумьем, иди слепо туда, куда зовет голос сокровенный. Иди на жертву и без веры продолжай то дело, которое предшественники твои делали с бодрою верою Желябовых и… гаршинских безумцев.
Напряжение росло. Взять и разойтись было смешно, да и совершенно невозможно психологически. Не в самом
же деле сошлись мы сюда, чтобы во Христе помолиться об упокоении души раба божьего Николая. У меня в душе мучительно двоилось. Вправду разойтись по домам,
как пай-мальчикам, раз начальство не позволяет? Зачем
же мы тогда сюда шли?
А с другой стороны, — тяжким камнем лежало на душе папино письмо и делало Меня тайно чужим моим товарищам.
В студенческих и рабочих кружках усиленно штудировались нелегальная брошюра (Ленина) «Что такое друзья народа и
как они воюют против социал-демократов (ответ на статьи „Русского богатства“ против марксистов)», книги Бельтова, Струве и нововышедшая книга «Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В. В.)»
А. Волгина (того
же Плеханова).
— Слава богу! Первого встречаю марксиста, который прямо заявляет, что он марксист.
А то сейчас
же начинает мяться: «видите ли,
как сказать, я, собственно…»
Написал Якубовичу, что не могу приехать, потому что дежурю, прошу верить, что это не предлог,
а действительная причина, по существу
же дела полагаю, что всякие разговоры бесполезны, решение мое уйти из «Русского богатства» непреклонно,
а причины этому вот
какие.
Когда он рассказывал что-нибудь смешное, говорил он так
же медлительно и спокойно,
как при споре; все кругом хохотали,
а он был серьезен, и только в глубине глаз дрожали юмористические огоньки.
Так это было не по-московски! Во-первых, ну, полицейский врач, — что
же из того?
А во-вторых: счел человек нужным почему-нибудь отказать, — и лицо станет растерянным, глаза забегают… «Я, знаете, с удовольствием бы… Но, к сожалению, помещение тесное… Несмотря на все желание, никак не могу…»
А тут,
как острым топором отрубила: «избавьте!»
Но
как же, с другой стороны, характерен и этот тоскующий по чаю обыватель: «холодную атмосферу» помнит хорошо,
а о горячей руке помощи, протянувшейся к нему из этой атмосферы в смертную минуту гибели, — забыл или не почел нужным вспомнить!
Г. рассказывал про свою беседу в Туле с одним подгородным мужиком из соседней с Ясною Поляною деревни. «Видывали вы Толстого?» «
Как же, сколько раз». «Ну, что он, каков?» «Ничего. Сурьезный такой старик. Встренешься с ним на дороге, поговорит с тобою,
а потом руку этак вытянет ладошкой вперед: „Отойди от меня, я — граф!“»
А я не мог понять,
как же этого не может понять имена Толстой: в чем
же трагедия всех рисуемых им искателей,
как не в том, что они оказываются неспособными жить «в добре», твердо убедившись умом, что счастье — только в добре?
— Ах,
а вы сами издаете свои вещи? — разочарованно спросил он. — Тогда, конечно, нечего и разговаривать. — И в его тоне слышалось: «
А я думал, что ты такой
же дурак,
как и остальные».
— Нет, где уж!
Как тут возиться с типографиями, с бумагой. Да при том издатель сразу деньги даст,
а тут ты
же с самого начала плати, — за типографию, за бумагу.
Сейчас
же после сконструирована руководящих органов нашего предприятия мне,
как редактору,
А. К. Энгельмейер сдал огромнейшую папку своих рукописей и своих статей и вырезок из газет и иллюстрированных журнальчиков — бездарнейшая серая макулатура.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «
А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?..
а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, //
Как на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что
же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком,
а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора;
а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и то
же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; //
А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, //
А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.