Неточные совпадения
Говорят, на днях в деревне
были большевистские агитаторы, собрали сход и объявили, чтобы никто не являлся на призыв, что
красные войска уже подходят к Перекопу и через две недели
будут здесь.
Но чисто вымытая шея пестрела
красными точками от блошиных укусов; красивые руки
были красны, в черных трещинках; спереди во рту не хватало одного зуба.
— Вы не профессиональный военный, поэтому все вам и кажется так страшно. Во всякой войне бывают колебания в ту и другую сторону. Вот соберемся с силами, подойдут пополнения — и погоним
красных, как стадо овец, вот увидите. Их только раз разбить, а дальше работа
будет уж только нам, кавалерии.
Ведь
красные меня либо расстреляют, либо мобилизуют, и я должен
буду пойти с ними.
— Вы этого не могли думать. Всем записавшимся в наш отряд я вчера вечером ясно сказал, что грабить мы не позволяем… Товарищи! — обратился он к своему отряду. — Наша
красная рабоче-крестьянская армия — не белогвардейский сброд, в ней нет места бандиту, мы боремся для всемирной революции, а не для того, чтоб набивать себе карманы приятными разными вещицами. Эти люди вчера только вступили в ряды
красной армии и первым же их шагом
было идти грабить. Больше опозорить
красную армию они не могли!
— Теперь вы
будете отправлены на фронт, в передовую линию, и там, в боях за рабочее дело, искупите свою вину. Я верю, что скоро мы опять сможем назвать вас нашими товарищами… — А третьего мы все равно отыщем, и ему
будет расстрел… Товарищи! — обратился он к толпе. — Мы сегодня уходим.
Красная армия освободила вас от гнета ваших эксплуататоров, помещиков и хозяев. Стройте же новую, трудовую жизнь, справедливую и красивую!
Вошел артист Белозеров, с пышным
красным бантом, с неподвижным и торжественным лицом. В руках у него
была бумажка и карандаш. С ним вошел студент Вася Ханов, племянник Афанасия, красивый мальчик-болгарин с черными бровями.
— Граждане! Я должен объявить вам печальную весть… А впрочем — для многих может
быть и радостную, — поправился он. — Вы тоже имеете возможность послужить делу революции. Вы отправляетесь на фронт рыть окопы для нашей доблестной
красной армии.
— Что ж, брат, этого нужно
было ждать. Не хотел сражаться вместе с нашими, не хотел с ними уходить, — теперь послужишь у
красных, если совесть позволяет.
Домовым комитетам
было объявлено: кто первого мая не украсит своего дома
красными флагами,
будет предан суду ревтрибунала. Гражданам предписывалось, под страхом строжайшей революционной ответственности, представить в ревком всю имеющуюся
красную материю. Бухгалтер отдела с скрытою улыбкою сообщил Кате, что на табачной фабрике вывешено объявление завкома о поголовном участии в манифестации. Кто не пойдет,
будет объявлен врагом пролетариата.
Был чудесный солнечный день, за деревьями сквера сверкало море. Вдали могуче загремел оркестр. Интернационал. Промчался на автомобиле Белозеров с огромным
красным бантом на груди.
Шли мимо ряды красноармейцев с винтовками на плечах, с
красными перевязями на руках. Катя увидела в рядах знакомых немцев в касках. Могучие мужские голоса
пели, сливаясь с оркестром...
— Эй, ты! — раздался с улицы повелительный окрик. Ехало три всадника на великолепных лошадях; на левой стороне груди
были большие черно-красные банты.
И везде на улицах Кате стали попадаться такие всадники. У всех
были чудесные лошади, и на груди — пышные черно-красные банты.
На одном из запасных путей узловой станции стоял вагон штаба
красной бригады.
Был поздний вечер воскресенья. Из станционного поселка доносились пьяные песни. В вагоне
было темно, только в одном из купе, за свечкой, сидел у стола начальник штаба и писал служебные телеграммы.
Солдат ленивою походкою, не спеша, шел к ним, с винтовкою в левой руке, с нагайкою в правой.
Был он лохматый, здоровенный, с картузом на затылке, с
красным лицом. Подошел и с пьяною серьезностью коротко сказал...
На груди его
был большой черно-красный бант.
Красный свет восходящего месяца бросал на камни сквозь листья ясеня неподвижно-черные узоры. Тихо
было.
Ревком помещался в агаповской даче. На бельведере развевался большой
красный флаг. Крестьянские телеги стояли в саду. Привязанные к деревьям лошади объедали и обламывали кусты. Клумбы цветника
были затоптаны. В зале на заплеванном паркете толпились мужики, красноармейцы. Рояля не
было. — его перевезли в клуб. Агапов с семьею ютился в гостинице Бубликова.
— Ведь ему по болезни дана
была отсрочка на год. Он надеялся, что и
красные его не возьмут.
Тихо
было. Над степью поднялся
красный, ущербный месяц. Привязанные к кусту лошади объедали листву, и слышно
было их крепкое жевание. В росистой траве светились мирным своим светом светляки. Храбров сидел на откосе и курил.
Полковник
пил вино. На столе стояли бутылки. Адъютант писал в большой тетради, а перед ним лежала груда золотых колец, браслетов, часов, серебряных ложек. Входили казаки с
красными лицами и клали на стол драгоценности.
— Не знаю… Сначала думал, — ревматизм. Холодно
было в подвале и сыро. Сильнейшие боли в колене, — в одном, потом появились в другом. И слабость бесконечная, все бы лежал, лежал. По бедрам
красные точки, как от блошиных укусов. А вчера посмотрел, — багровые и желто-голубые пятна на бедрах… Ясное дело, — цинга. Только странно, что на деснах ничего. Но так бывает. Это все пустяки.
— А вот так.
Будет воевать, надоело. Через месяц придем к вам назад с
красными флагами и вот этак мир вам принесем. — Он расставил ладони, как будто держал в них большой, хрупкий шар. — И
будет спокойствие.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом
красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые
красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я
был доселе?
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее,
были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином,
красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то
есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там
Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
Юрисконсульт поразил холодностью своего вида, замасленностью своего халата, представлявшего совершенную противуположность хорошим мебелям
красного дерева, золотым часам под стеклянным колпаком, люстре, сквозившей сквозь кисейный чехол, ее сохранявший, и вообще всему, что
было вокруг и носило на себе яркую печать блистательного европейского просвещения.