Неточные совпадения
Так вот пришла она сегодня утром к нам, я тесто месила.
Вот поросенок этот, — сколько нового, неожиданного, я и не думала, что свиньи
такие умные.
— Дмитрий! — Она, задыхаясь, смотрела на него. — Митя! Милый мой!
Так вот что тебе приходится там…
— Ну,
так и есть!
Вот же оно! У плинтуса лежало, среди сора.
— Ах,
так вот, где было… Да. Да.
— Ну
вот! Слава богу! Я
так рада… И как вы могли подумать, что я стала бы с вами
так шутить. Не хватало бы, чтобы вы меня в краже заподозрили! — весело засмеялась она.
— Нет, это правда. И
вот, Митя… Те матросы, — они били, но знали, что и их будут бить и расстреливать. У них есть злоба, какая нужна для
такой войны. Они убеждены, что вы — «наемники буржуазии» и сражаетесь за то, чтобы оставались генералы и господа. А ты, Митя, — скажи мне по-настоящему: из-за чего ты идешь на все эти ужасы и жестокости? Неужели только потому, что они
такие дикие?
— Зачем, зачем теперь об этом говорить? Катя!
Так у нас мало времени, давай забудем обо всем. Когда мы опять свидимся! А мы будем ворошить то, чего все равно не изменить…
Вот дача Агаповых. Зайдем.
—
Вот, батюшка, наверно, больше осведомлен. В городе потрухивают, слухи самые фантастические. Должно быть,
так, беспричинные?
— Да неужто?! Благодетель!
Вот это
так штука!.. Нюра, Катя! — закричал он. — Вы дойдите одни до дому, — ничего, тут недалеко. А мы к маэстро на часок зайдем, по пьяному делу.
— Ну,
вот, видите: все-таки, все-таки люди добрее и лучше, чем кажутся! Ведь
вот стало же вам совестно! Но скажите, — почему все теперь стали
такие жестокие?
— Вы не профессиональный военный, поэтому все вам и кажется
так страшно. Во всякой войне бывают колебания в ту и другую сторону.
Вот соберемся с силами, подойдут пополнения — и погоним красных, как стадо овец,
вот увидите. Их только раз разбить, а дальше работа будет уж только нам, кавалерии.
— Да большевики совсем
так же рассуждают о буржуях!
Вот потеха!
Катя глубоко задумалась. Она ведь все это читала совсем недавно, — как же она не восприняла тогда, не почувствовала того, что написано
так ясно и
так страшно определенно?.. «Правый и виновный погибнут рядом, это будет не суд, не расправа, а катаклизм. Они ближе, нежели вы думаете»… И
вот они пришли, — пришли именно
такими, какими все их предвидели, принесли то, о чем сама она мечтала всю свою сознательную жизнь. А она стоит, чуждая им, и нет у нее в сердце ничего, кроме ужаса и брезгливого омерзения.
—
Вот так, вы меня возьмете и застрелите?
— Много у вас святости останется при
такой кровожадности!
Вот потому-то, что у вас почти все
такие, социализма вы и не сможете устроить.
— Вы говорите — труд. А я
вот смотрю — меньше всех трудитесь сейчас как раз вы все. Я даже не могу понять: как не скучно
так бездельничать!
— «Кровь»… Вы — армия трудящихся. Глядя на вас, все мы должны уважать труд, а все только говорят: «
Вот бездельники! еще больше, чем прежние офицеры!» У них тоже
такие вот ручки белые были, как у вас. И они тоже говорили: «Мы кровь проливаем, потому бездельничаем».
— Ну, а
так: не думается вам иногда?
Вот бы все это поскорее кончилось, воротиться домой. Звезда на вечернем небе, пруд, скотина с луга идет домой… Нива своя, волны золотые идут по ржи…
Медленною походкою из соседней комнаты вошел болезненный молодой человек с ленивою, добродушною усмешкою, пережевывая кусок хлеба с сыром… Катя изумилась:
так вот какой этот Спартак!
— Вселил бы я его в свой подвал, поглядел бы, как бы он там жил с дочкою своею, в кудряшках да с голенькими коленками! Идешь с завода в подвал свой проклятый, поглядишь на
такие вот окна зеркальные. Ишь, роскошничают! «Погоди, — думаешь, — сломаем вам рога!»
Вот и дождались, — сломали! А что вещи, говорите, чужие, да квартира чужая, —
так мы этого не считаем.
И все рассказы Кати о зверствах и несправедливостях в отношении к буржуазии он слушал с глубочайшим равнодушием:
так вот слушали бы век назад русские, если бы им рассказывали о страданиях, которые испытывали французы при отступлении от Москвы.
— Коммунистов не
так, чтоб много. А много сочувствующих и склоняющих. Склонить всякого легко, только поговорить с ним. Ты что, имеешь какую на заводе собственность? А у себя дома имеешь? Койку, да пару табуреток? А дом у тебя есть свой? Будет когда? — Никогда. — Ну,
вот, значит, ты и коммунист.
— Вы — Люся Гренерт. Не узнаете меня? Коля Мириманов. В одно время учились в Екатеринославе. Вы были
такою славною гимназисточкою, с
такими чудесными, ясными глазами… И
вот — стали шпионкой.
— Да, правда! И
вот мне за это казнь. Вы знаете… Мне все-таки с тех пор ни разу не дали свидания с ним, и все время высылают с разными поручениями из Харькова. И я боюсь даже подумать… Душу мою они сделали грязной тряпкой, а его — все-таки расстреляли!.. О, если это зерно, я им тогда покажу!
— И потом,
вот что я хотел вас просить. У меня решительно не хватает времени на все. Отчего бы вашим помощникам не шифровать служебных телеграмм? Это и для них полезно, — они,
таким образом, все время будут в курсе наших самых даже мелких распоряжений…
— Но отчего же, отчего? Пойми, Леня, для меня это смертельный вопрос… Зачем вы эту грязь разводите вокруг себя, эту кровь? Это хамство, это измывательство над людьми? Ведь
такого циничного надругательства над жизнью никогда еще, нигде не было! Вы
так все обставили, что только хамы и карьеристы могут к вам идти, и те, кому власть, как вино. И все человеческие слова отскакивают от вас, как
вот если камушки бросать в эту скалу.
— Ну, все-таки…
Вот вчера Цырулиева дала бутылку молока.
— Смертные казни, подавление самодеятельности, удушение печати…
Вот так революция!
—
Вот видишь. И
так погибаем от работы, а она: нет, это вредно для цыплят, нужно им варить кашу!
—
Вот так — шоссе идет, а
так, на горке, хата стоит.
— Понимаете,
вот каждый день
так. В четверг пришли к складу, милиционеров наших на мушку, вышибли дверь погреба и увезли, понимаете, целую бочку. Ведь
вот какой народ!
— Мужиков мы жалеем. Временем приходится их прижать, да душою мы за них. А
вот социал-предатели эти, наймиты буржуазии, что везде агитацию ведут, — эту всю сволочь надобно уничтожить без разговору.
Таким — колено на грудь и нож в живот!
— А все-таки
таких, как вы, нужно бы… Уж не знаю, что бы… Расстрелять не за что, а вред большой… У вас образование, нам трудно с вами. Дай
вот, образование отнимем у вас, себе возьмем, — тогда вы против меня ничего не сможете сказать, как теперь я против вас.
— Повернитесь, Катерина Ивановна…
Вот так, довольно.
— Для вас он, конечно, не палач.
Вот если бы он ваших отцов и детей отправлял на расстрел, вы бы другими глазами смотрели… Ну, скажите мне: сама вы, —
такая, какая вы есть, — пошли бы вы в чрезвычайку?
Рассказал Корсаков, как обыватель приехал в Берлин, как напрасно разыскивал Жилотдел, как приехал в гостиницу. Таинственно отзывает швейцара. — «Дело, товарищ,
вот в чем: мне нужно переночевать.
Так, где-нибудь! Я не прихотлив.
Вот, хоть здесь, под лестницей, куда сор заметают. Я вам за это заплачу двести марок». — «Да пожалуйте в номер. У нас самый лучший номер стоит семьдесят марок». — «Суть, видите ли, в том, что я поздно приехал, Жилотдел был уже заперт, и у меня нет ордера…»
— Ах, нет!.. Господи!
Вот я чего не понимаю. Я слышу по голосу, я вижу, — вы идейный, убежденный человек. И
вот — вы, Надежда Александровна, Седой… Вы все
так легко об этом говорите, потому что для вас это теория; делается это где-то там, вне поля вашей деятельности. Ну, скажите, — ну, если бы вам, самому вам, пришлось бы… Как ваша фамилия?
—
Так всегда. Как вихрь. Три дня назад приехал из Симферополя, — и все в Продотделе закрутилось и закипело.
Вот увидишь, неделя всего пройдет, — и вагоны хлеба вырастут, как из земли.
— Вздор, конечно. Я
так и думал. Работа провокаторов. Дела великолепны. Спросили меня: «Кто эти слухи распространяет?». Я сказал про Семенова. «Как фамилия? Семенов? А
вот мы его запишем и покорнейше попросим!»
— Стой, где же это пушки стреляют?
Вот так штука! Неужто уж в Крыму белые?
—
Так вот, в Евангелии есть: «кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее». Пришло
такое время, что нельзя думать о чистоте своей души, об ее спокойствии. С этим — как бы все было легко! Вы только подумайте: ну, что лишения, смерть? Какие пустяки! Правда, как все это было бы легко? Разве вас сейчас смерть мучает, которая вас ждет? Я вижу: вас мучает, что перед вами смерть, а позади — кровь и грязь, грязь, в которой вы все время купались.
— Ну, ты, Капралов, — всегда
вот так!
— А
вот так. Будет воевать, надоело. Через месяц придем к вам назад с красными флагами и
вот этак мир вам принесем. — Он расставил ладони, как будто держал в них большой, хрупкий шар. — И будет спокойствие.
— Зачем? Нет. А просто, значит, принесем мир. Чего нам воевать со своими?
Вот у меня двух братьев большевики взяли, с собою угнали, а меня сюда гонят. И у всех
так. Кому эта война нужна? Просто, сговоримся и уйдем.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… //
Вот отошел…
вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: //
Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
И
вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль // Я, кажется, тебя крестила? // А я
так на руки брала! // А я
так за уши драла! // А я
так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
—
Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с
таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.