Неточные совпадения
Если правда,
что есть Бог, то,
значит, правда все то,
что было мне дано в детстве, но
что я оставил.
О, теперь я живу опять во мраке и холоде и лишь по памяти могу говорить об этом, но я уразумел,
что это
значит...
«Вем человека о Христе, который вознесен был на третье небо» [2 Кор. 12:2.]… Читали ли эти слова? задумывались ли,
что они означают? Если это не бред или самообман, если правда то,
что здесь написано, и было, как написано, то
что же это
значит для видавшего? каким взором должен был он смотреть на мир после виденного, когда небо открылось!..
И, однако, это отнюдь не
значит, чтобы вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется надеждой стать знанием, найти для себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя мира было предметом веры для ветхозаветного человечества, но вот как о нем говорит новозаветный служитель Слова: «о том,
что было от начала,
что мы слышали,
что видели своими очами,
что рассматривали и
что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том,
что мы видели и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
Однако если вера может родиться только у ищущих ее (и притом тоже не всегда: для современного духа именно характерна утрата способности находить веру, но не искать ее, ибо исканиями полна наша эпоха), то не
значит ли это и впрямь,
что вера есть психологизм и субъективизм?
Если признать,
что действительно чувство, во всей его неопределенности, есть главный или существенный орган религии, то это
значило бы не только лишить религию принадлежащего ей центрального, суверенного значения и поместить ее рядом и наравне с наукой, моралью, эстетикой, а в действительности даже и низке их, но, самое главное, сделать религию слепой сентиментальностью, лишить ее слова, навязать ей адогматизм и алогизм.
Следовательно, это не есть расширение познания о данных сверхчувственных предметах, но расширение теоретическою разума и его познания по отношению к сверхчувственному вообще, поскольку это побуждает нас допустить,
что есть такие предметы, хотя мы и не имеем возможности определить их точнее,
значит расширить наше познание об объектах.
А это и
значит,
что нравственность имеет силу только для человека в его греховной ограниченности и не имеет абсолютного значения.
Вера не абстрактна, но конкретна: это
значит,
что вера необходимо родит догмат того или иного содержания, или же, наоборот, догмат есть формула того,
что опознается верою как трансцендентное бытие.
И теперь, когда христианская церковь расколота, по крайней мере, на две части,
значит ли это,
что вовсе не может быть провозглашена кафолическая истина, хотя теперь внешне и не возможен вселенский собор?
И если религиозное самосознание при первых же шагах своих явно сталкивается с рассудочным, то это никоим образом не является еще для него окончательным приговором, напротив, это
значит только,
что антиномия религиозного сознания должна быть раскрыта и осознана до конца в своих последствиях.
Если бы религиозных антиномий не оказывалось в наличности, то это
значило бы,
что их надо усиленно искать.
Находится ли
что поверх или вне бытия, мы не можем знать имманентным сознанием, ибо бытие есть самое общее определение имманентности, недаром имманентизм разных оттенков одинаково провозглашает формулу идеализма: esse = percipi, sein = Bewusstsein [Быть <
значит> быть воспринимаемым (лат.); бытие = сознание (нем.).].
Божеству не свойственно бытие (хотя это не
значит,
что Его нет в смысле имманентного самосознания).
Значит ли это,
что мир есть Бог, или бытие мировое есть модус бытия божественного?
Но
значит ли это в то же время,
что мир существует помимо Бога, вне Его, рядом с Ним?
И, однако, в то же время нельзя сказать,
что Бог есть причина мира, ибо это
значило бы превратить абсолютное в относительное, поставив трансцендентное в имманентно-непрерывный ряд причин и следствий, истолковать отношения между Богом и миром в смысле причинной, механической зависимости, в силу которой каждое последующее с необходимостью вытекает из предыдущего.
Бог не есть причина мира, хотя Он есть его основа, в этом смысле мир беспричинен; однако это и не
значит,
что он абсолютен и безосновен как causa sui.
Это
значит, прежде всего,
что существует основа и бога, и притом не в самом боге, но (онтологически) вне его, т. е. выше его.
Если допустить,
что мир возник из божественного меона, это будет
значить,
что он вообще не создан, но зарожден или эманировал, вообще так или иначе осуществился в Боге.
О бытии и ничто следует сказать то же,
что было сказано выше о непосредственности и опосредованности (заключающем в себе некое соотношение друг с другом и,
значит, отрицание), а именно,
что нет ничего ни на небе, ни на земле,
что не содержало бы в себе и ничто».…
Но
значит ли это,
что Бог имманентен миру?
Она есть единое-многое — все, одно да без нет, утверждение без отрицания, свет без тьмы, есть то,
чего нет в бытии,
значит, и есть, и не есть, одной стороной бытию причастна, а другой ему трансцендентна, от него ускользает.
«Если этот космос прекрасен, а Зиждитель — δημιουργός его благ —
значит, он обращал взор на вечное (προς το d'iöiov έ'βλεπεν); а если бы мы предположили иное,
что грешно и выговорить, то на происшедшее» (το γεγονός).
Это начало [Каббала, комментируя тексты: «В начале (берешит) сотворил Бог», замечает: «берешит означает хокма (премудрость, вторая из трех высших сефир), это
значит,
что мир существует чрез высшую и непроницаемую тайну хокмы», т. е. Софии (Sepher ha Sohar, trad, de Jean de Pauly, l, 3 b).], приемлющее в себя Слово, а в Нем и с Ним дары триипостасного Божества, является вместе с тем основой, в которой зачинается творение, оно и является, по Платону, «вечным образцом» творения.
Уразуметь это всеединство —
значит постигнуть мир в Софии,
чего не дано тварному оку, затемненному грехом.
Т. 8. С. 317).] это
значит,
что мир станет ощутительно софиен, но уже не творчеством и самотворчеством человека, а творческим актом Бога, завершительным «добро зело» твари, излиянием даров Св.
Не
значит ли это,
что в зачатии и рождестве Богородицы действовала, хотя и вспомоществуемая, но не вытесняемая благодатию природа, и она способна была возвыситься в Богородице до той чистоты и святости, которую неизменно славит Церковь словами Архангела: «радуйся, Благодатная, Господь с тобою, благословенна ты между женами» (Лк. 1:28).
А это
значит,
что сила первородного греха хотя была велика и вредительна, но осталась ограниченной в субстанииалъно испорченном мире не могла бы родиться Богоматерь, и такую плоть не мог был бы приять на Себя Спаситель мира.
Если человек имеет образ Божий, это
значит,
что и Бог имеет образ человека в каком-то, хотя и не поддающемся точному выяснению смысле.
Это
значит,
что в Адаме и Еве были созданы Богом не только жених и невеста, но и муж и жена, отец и мать будущих детей.
Эта ипостасность дробится и множится, как бы повторяемая в зеркальных отражениях, и для данного случая можно, пожалуй, согласиться с Фейербахом,
что человек творил богов по собственному своему богоносному образу (хотя это и не
значит, чтобы он их сочинял).
Иначе говоря, это
значит,
что жизнь будущего века не измеряется нам известным временем (ему трансцендентна), но имеет иную меру.
Однако
значит ли это,
что рая совсем не будет или же
что он будет населен сплошными уродами и калеками?
В одной из последних своих работ, «Софиология смерти», Булгаков писал: «Если смерти Бог не сотворил, то это
значит,
что в человеке по сотворении заложена по крайней мере возможность бессмертия и отсутствует необходимость смерти.
Неточные совпадения
Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: «Это, однако ж, хорошо,
что встретились похороны; говорят,
значит счастие, если встретишь покойника».
Что означало это почесыванье? и
что вообще оно
значит?
— Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, —
что бы такое могли
значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти мертвые души; а муж мой еще говорит,
что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
Никак не мог он понять,
что бы
значило,
что ни один из городских чиновников не приехал к нему хоть бы раз наведаться о здоровье, тогда как еще недавно то и дело стояли перед гостиницей дрожки — то почтмейстерские, то прокурорские, то председательские.
— В самом слове нет ничего оскорбительного, — сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбленье. Ты — это
значит: «Помни,
что ты дрянь; я принимаю тебя потому только,
что нет никого лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот
что это
значит!