Неточные совпадения
Они могут иметь известное значение (в
чем бы оно
ни состояло) в философии, в спекулятивном богословии, вообще вне собственной области религии, в этой же последней царит радостное непосредственное ЕСИ.
В замкнутом субъективизме, имманентизме и психологизме неповинна поэтому даже и эта религия, как
бы ни было скудно ее положительное учение о Боге [На это справедливо указывает Гартман, у которого вообще мы находим чрезвычайно отчетливую постановку проблемы религии в ее общей форме: он устанавливает,
что «всякий объект религиозной функции есть бог; бог есть не научное, но религиозное понятие; наука может заниматься им, лишь поскольку она есть наука о религии.
«Как
бы ни было справедливо,
что религиозное чувство составляет самое внутреннее зерно религиозной жизни, все же истинно религиозное чувство есть лишь такое, которое возбуждается религиозными представлениями объективной (хотя
бы и относительной) истины.
«Не мерою дает Бог духа» [Ин. 3:34.], и, когда огненные языки возгораются над головами, при каких
бы внешних обстоятельствах они
ни возгорелись, является достоверным,
что религиозное сознание становится при этом вселенским, кафоличным.
Т. 2. С. 207–380).] или кантианцы (как
бы ни была скудна их догматика), но и как будто антидогматические «мистики»: об этом свидетельствуют их писания, в которых обычно мы находим более или менее выявленную мистическую систему, т. е. совокупность «догматов», да и возможно ли передать словом то,
что совершенно чуждо мысли?
Все свойства, все слова, все качества, все мысли, заимствованные из этого мира, как
бы мы их
ни потенцировали и
ни усиливали, абсолютно непригодны для характеристики того,
что стоит за пределами этого мира.
Но как
бы восхищенный и в энтузиазме покоится он в уединении, никуда не склоняясь и даже не обращаясь вокруг себя, стоя твердо и как
бы сделавширь неподвижностью (στάσις); и о прекрасном не думает он, находясь уже выше прекрасного, выше хора добродетелей, подобный человеку, который проник в самое внутреннее святилище и оставил позади себя в храме изображения богов, и, лишь выходя из святилища, впервые встречает их, после внутреннего созерцания и обращения с тем,
что не есть
ни образ,
ни вид, но сама божественная сущность; образы же, следовательно, были
бы предметами созерцания второго порядка.
Споря с учением Евномия, св. Василий В. выставляет общее положение,
что «нет
ни одного имени, которое, объяв все естество Божие, достаточно было
бы его выразить…
«Тот, кто мудро познал, как надо любить (έ ρφν) Бога, который превыше слова и знания и всяческого отношения в каком
бы то
ни было смысле и свободен от природы (έζηρμένου και φύσεως), кто оставит все чувственное и мыслимое, всякое время и вечность (αιώνα) и место, и вполне освободится наконец от всякой действенности (ενεργείας), возбуждаемой чувствами, или словом, или умом, тот достигнет несказанным и непостижимым образом божественной сладости, превосходящей слово и ум; этот путь и слово ведомы только подающему таковую благодать Богу и удостоившимся ее получить от Бога, здесь не привносится ничего природного или книжного, раз уже все,
что может быть сказано или познано, совершенно преодолено и покрыто молчанием» [Migne, 91. col. 1153 (Ambiguorum liber), ό δε θεός απλώς και αορίστως υπέρ πάντα τα οντά εστί, τα περιέχοντα τε καί περιεχόμενα… αρά σωφρόνως ό διαγνούς πώς έρ^ν του θεού δει, του υπέρ λόγον καί γνώσιν και πάσης απλώς της οιασδήποτε παντάπασι σχέσεως, έζηρημένου και φύσεως, πάντα τα αίσθητά καί νοητά καί πάντα χρόνον και αιώνα καί τόπον ασχέτως παρελεύσεται καί πάσης τελευταϊον όλης της Kai αϊσθησιν και λόγον καί νουν ενεργείας εαυτόν ύπερφυώς απογυμνώσας ά'ρ'ρήτως τε καί αγνώστως της υπέρ λόγον καί νουν θείας τερπνότητος έπιτεύξεται, καθ' δν οϊδε τρόπον τε καί λόγον ό την τοιαύτην δωρούμενος χάριν θεός καί οίταύτην παρά θεοΰ λαβείν αξιωθέντες, οϋκετ ουδέν φυσικόν ή γραπτόν έαυτφ συνεπικομιζόμενος, πάντων αύτφ των λεχθήναι ή γνωσθήναι δυναμένων παντελώς ύπερβαθέντων καί κατασιγασθέντων.].
Назовешь ли ты Его благим, или праведным, или мудрым, или
чем бы то
ни было другим, ты скажешь не о природе Бога, но о том,
что — около природы.
В поучениях Симона бен Иохай (в Idra Kaba) читаем [Цит. у Ad. Franck. La Kabbale, 1843. Paris, стр.173 и cл.]: «Прежде
чем сотворить какую-нибудь форму в этом мире, прежде
чем произвести какое-либо изображение, Он (Бог) был один, без формы, не уподобляясь ничему. И кто мог
бы понять Его, каким Он был тогда, пока Он не имел формы?.. Эн-соф не имеет в этом состоянии
ни формы,
ни образа; не существует никакого средства его понять, никакого способа его познать»…
Он не имеет склонности к чему-либо, ибо перед Ним не существует ничего, к
чему бы Он мог склониться,
ни доброе,
ни злое.
Он не имеет склонности к чему-нибудь, ибо не существует перед ним ничего, к
чему Он мог
бы склониться,
ни доброе,
ни злое...
Он сам в себе есть безосновность, без всякой воли к природе или творению, как вечное Ничто; в Нем нет никакого качества (Quaal),
ни чего-либо,
что могло
бы к Нему или от Него получить склонность.
В сем состоянии не можем мы ничего о Нем сказать, кроме
что Он единственно Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое
бы имя она
ни имела, неизвестен иначе, как только как Он открывает себя самого в шаре Вечности, а вне шара и сверх оного, Он есть для всего сотворенного смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как
бы в своей собственной неисследимой тайне завит и заключен; так
что познание наше о Нем вне бездонного шара мира Вечности есть более отрицательно, нежели утвердительно, то есть мы познаем более,
что Он не есть, нежели
что Он есть».
О бытии и ничто следует сказать то же,
что было сказано выше о непосредственности и опосредованности (заключающем в себе некое соотношение друг с другом и, значит, отрицание), а именно,
что нет ничего
ни на небе,
ни на земле,
что не содержало
бы в себе и ничто».…
Каждое порождение, какого
бы рода оно
ни было, есть изменение, тогда как субстанция всегда остается тою же, потому
что она есть только одна, божественная, бессмертная сущность…
Попытка во
что бы то
ни стало осилить рационально недомыслимую тайну Божества в мире, сделать ее понятной неизбежно ведет либо к противоречиям, либо же к явному упрощению и снятию проблемы (как в монизме); вот почему непротиворечивой рациональной метафизики, имеющей дело с предельными проблемами мирового бытия, никогда не бывало да и быть не может.
Ибо хотя мы и не усматриваем никакого времени
ни раньше их,
ни в них самих, потому
что они всегда наслаждаются лицезрением Твоим и никогда не уклоняются от Тебя, так
что они не подвергаются никакому изменению, однако им присуща изменчивость (inest ipsa mutabilitas), вследствие которой они могли
бы и омрачаться в познании Тебя и охладевать в любви к Тебе, если
бы они не освещались светом Твоим» («Исповедь», кн. XII, гл. XV); цит. по изд. Киевской Дух.
Основная идея оккультной философии — одушевленность всей природы и отсутствие в ней
чего бы то
ни было бездушного, внешнего или чуждого по отношению к душе мира, совершенно правильна.
Вот важнейшее место, сюда относящееся: «если душа благодаря ускоренному уходу освобождается от тела, то она
ни в каком отношении не терпит ущерба и познала природу зла с тем, чтобы открылись заключенные в ней силы и обнаружились энергии творчества, которые оставались
бы втуне при спокойном пребывании в бестелесном, ибо никогда не могли
бы перейти в действие, и от души осталось
бы скрытым,
что она имеет» (Enn. IV, Lib. VIII, cap. 5).], а в неблагоприятном душа загрязняется и, для того чтобы освободиться от телесных оков, должна подвергнуться очистительному процессу, которым является многократное перевоплощение в различные тела.
Человеческий дух невыразим в каком
бы то
ни было
что, истаивающем в его неизмеримости.
Жизнь пола в фактическом ее состоянии, как
бы она
ни протекала, имеет печать трагической безысходности и антиномической боли (
что и символизируется в трагедии любви — смерти: «Ромео и Джульетта», «Тристан и Изольда»).
При свете христианской веры могут получать справедливую оценку те истины, которые наличествуют в догматических учениях нехристианских религий, и те черты подлинного благочестия, которые присущи их культу. Но и для такого признания совсем не нужно стремиться во
что бы то
ни стало устроить какой-то религиозный волапюк или установить междурелигиозное эсперанто.
Иначе говоря, смерть, в которой Федоров склонен был вообще видеть лишь род случайности и недоразумения или педагогический прием, есть акт, слишком далеко переходящий за пределы этого мира, чтобы можно было справиться с ней одной «регуляцией природы», методами физического воскрешения тела, как
бы они
ни были утонченны, даже с привлечением жизненной силы человеческой спермы в целях воскрешения или обратного рождения отцов сынами (на
что имеются указания в учении Федорова).
Неточные совпадения
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, //
Ни эпиграммы площадной, // Которой
бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то
ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
— А ей-богу, так! Ведь у меня
что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я
бы за них
что ни дай взял
бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
—
Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим, если
бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он
ни за
что не отступит.