Неточные совпадения
Гл. 3‑й. Вся суета
человеческая, елика не пребывают по
смерти: не пребывает богатство, ни сшествует слава: пришедшей бо
смерти сия вся потребишася…
Вместе с тем
смерть стала уже благодеянием — спасением от жизни на зачумленной земле, ибо дурной бесконечности смертной жизни, простого отсутствия
смерти, бессмертия «вечного жида» не могла бы вынести
человеческая природа, и самый замысел этот был бы достоин разве лишь сатаны.
Порча и растление, при отсутствии
смерти, с течением времени овладели бы
человеческой жизнью настолько, что никакая праведность не могла бы оградиться от его влияния: греховному человечеству, наделенному даром бессмертия, угрожало превращение в дьяволов или, по крайней мере, приближение к тому совершенству во зле, которое присуще лишь отцу лжи и его клевретам.
Поэтому
смерть, установляющая естественную прерывность во всех
человеческих делах, а также налагающая неизбежную печать и на все
человеческое творчество, спасает человека и от непрерывности в творчестве зла, а тем ослабляет, парализует его силу.
Конкретно же
человеческая жизнь являет собой чередование возрастов, необходимо оканчивающееся
смертью, поэтому внезапно вспыхнувшее время столь же внезапно и угасает.
Благодаря первородному греху размножение
человеческого рода теперь совершается не только через рождение, но и через
смерть, за которою последует воскресение; без него же
смерти бы не было, а первое рождение и было бы окончательным.
Природа предстает ему как враждебная сила, вооруженная голодом и
смертью, и вся жизнь
человеческая получает привкус хозяйственности, пленяется суете стихий пустых и немощных.
При ответе на него намечаются две возможности: или
человеческий организм представляет собой только машину, механический автомат, и
смерть есть лишь его разрушение и порча, или же в нем живет дух, это тело оживляющий и с ним соединенный, а потому
смерть есть противоестественное расторжение союза духа с телом.
Иначе говоря,
смерть, в которой Федоров склонен был вообще видеть лишь род случайности и недоразумения или педагогический прием, есть акт, слишком далеко переходящий за пределы этого мира, чтобы можно было справиться с ней одной «регуляцией природы», методами физического воскрешения тела, как бы они ни были утонченны, даже с привлечением жизненной силы
человеческой спермы в целях воскрешения или обратного рождения отцов сынами (на что имеются указания в учении Федорова).
Т. 1. С. 485–488]), Такое воскрешение принципиально равнозначаще неопределенному продлению
человеческой жизни отстранением
смерти.
Федоров же, смелее и радикальнее идя в направлении Мечникова [Имеются в виду идеи И. И. Мечникова о «естественной
смерти» и о продлении
человеческой жизни (см.: Мечников И. И. Этюды оптимизма М 1987).], стремится к научному бессмертию, принимая за него отсутствие
смерти, или неопределенную продолжительность жизни.
Молодая попадья, прибежавшая на берег с народом, навсегда запомнила простую и страшную картину
человеческой смерти: и тягучие, глухие стуки своего сердца, как будто каждый удар его был последним; и необыкновенную прозрачность воздуха, в котором двигались знакомые, простые, но теперь обособленные и точно отодранные от земли фигуры людей; и оборванность смутных речей, когда каждое сказанное слово круглится в воздухе и медленно тает среди новых нарождающихся слов.
Неточные совпадения
— Убивать ее не надо, точно;
смерть и так свое возьмет. Вот хоть бы Мартын-плотник: жил Мартын-плотник, и не долго жил и помер; жена его теперь убивается о муже, о детках малых… Против
смерти ни человеку, ни твари не слукавить.
Смерть и не бежит, да и от нее не убежишь; да помогать ей не должно… А я соловушек не убиваю, — сохрани Господи! Я их не на муку ловлю, не на погибель их живота, а для удовольствия
человеческого, на утешение и веселье.
Только потому, что человек отчужден от самого себя и выброшен вовне, может явиться претензия победить трагизм
смерти, главный трагизм
человеческого существования.
И с тех пор началась для Масловой та жизнь хронического преступления заповедей божеских и
человеческих, которая ведется сотнями и сотнями тысяч женщин не только с разрешения, но под покровительством правительственной власти, озабоченной благом своих граждан, и кончается для девяти женщин из десяти мучительными болезнями, преждевременной дряхлостью и
смертью.
Подавленность всех других сфер
человеческой деятельности бросала образованную часть общества в книжный мир, и в нем одном действительно совершался, глухо и полусловами, протест против николаевского гнета, тот протест, который мы услышали открытее и громче на другой день после его
смерти.
Более всего я размышлял о
смерти и бессмертии, и это вошло существенной частью в мою последнюю книгу «Диалектика божественного и
человеческого».