Неточные совпадения
Однако достаточно ли считаются утверждающие это с фактом всеобщей интуитивной обоснованности, а следовательно, в этом
смысле и неизбежной предвзятости
философских систем?
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем сознании непосредственным и в этом
смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение между общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного сознания из отношения, заложенного в религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
В этом
смысле Гегель и Шеллинг отличаются от вольфианских предшественников Канта лишь большим
философским вкусом и тонкостью — там, где последние довольствовались рассудочными построениями, здесь воздвигнуты величественные здания метафизической спекуляции, но и они проникнуты не в меньшей мере притязанием на адекватное познание Божества, а потому, в известном
смысле, и религиозным самодовольством.
Религия имеет в своих основах опытный, можно сказать, эмпирический характер (конечно, понятие опыта берется здесь в расширенном
смысле), а потому не может быть установлена одной
философской «дедукцией» или мистическим «гнозисом».
Тот же вопрос о творении — о теогоническом и теофаническом его
смысле — подвергает глубокому
философскому исследованию Шеллинг в последней своей системе (в «Философии мифологии» и «Философии откровения»).
Такова троица у Плотина: Единое — Ум — Душа; хотя по эманативному своему
смыслу шютиновская троица и существенно отличается от христианской, она остается гениальной попыткой
философского осознания три-ипостасного образа, живущего в человеке.
В
философском смысле я приехал с выводами тогдашнего немецкого свободомыслия. Лиловый томик Бюхнера"Kraft und Stoff"и"Kreislauf des Lebens"(Круговорот жизни) были давно мною прочитаны; а в Петербурге это направление только что еще входило в моду. Да и философией я, занимаясь химией и медициной, интересовался постоянно, ходил на лекции психологии, логики, истории философских систем.
«Живите больше», мой друг, как пожелала мне в прошлые именины Настасья (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie [у этих бедных людей бывают иногда прелестные выражения, полные
философского смысла (фр.).]).
Но пустая форма бессмертия в
философском смысле, — какое содержание она гарантирует? Что-то огромное? «Да почему же непременно огромное?» В душе человека только мрак и пауки. Почему им не быть и там? Может быть, бессмертие — это такой тусклый, мертвый, безнадежный ужас, перед которым страдальческая земная жизнь — рай?
В какой степени он действительно разделял, например, тогдашнее credo Чернышевского в политическом и
философском смысле — это большой вопрос. Но ему приятно было видеть, что после статей Добролюбова к нему уже не относятся с вечным вопросом, славянофил он или западник.
Неточные совпадения
«И разве не то же делают все теории
философские, путем мысли странным, несвойственным человеку, приводя его к знанию того, что он давно знает и так верно знает, что без того и жить бы не мог? Разве не видно ясно в развитии теории каждого философа, что он вперед знает так же несомненно, как и мужик Федор, и ничуть не яснее его главный
смысл жизни и только сомнительным умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?»
Я написал четыре книги, между прочим, важную для меня книгу «
Смысл истории» и
философскую книгу о Достоевском.
Деятельность Религиозно-философской академии открылась моим публичным докладом на тему о религиозном
смысле русской революции, на котором были высказаны некоторые мысли, чуждые эмиграции.
Эти книги лучше выражают мое
философское миросозерцание, чем прежние книги, из которых я по-настоящему ценю лишь «
Смысл творчества» и «
Смысл истории».
Меня всегда мучили не столько богословские, догматические, церковные вопросы или школьно-философские вопросы, сколько вопросы о
смысле жизни, о свободе, о назначении человека, о вечности, о страдании, о зле.