Неточные совпадения
Кауфман и др.), но и неокантианство; сторонники «имманентизма» в духе учения И. Канта считали, что предметный мир не объективно дан, а конструируется сознанием (т. е. «имманентен», внутренне присущ сознанию), отрицая вместе с
тем существование «
вещи в себе».] и «монизма» — от протестантства до социалистического человекобожия [Критике «социалистического человекобожия» посвящен ряд статей С. Н. Булгакова в книге «Два града» (в 2 т. М., 1911): «Религия человекобожия у Л. Фейербаха», «К.
В них была безмерная сила чистоты и прозорливой жертвенности, — знание страдания и готовность на вольное страдание, и
та же
вещая жертвенность виделась в недетски мудрых очах Младенца.
Для
того чтобы схемы понятий наполнялись жизненным содержанием и в сети разума уловлялась действительная, а не воображаемая рыба, надо, чтобы познание имело орган такого удостоверения действительности, чувство реальности, которая не разлагается на отдельные признаки
вещи, но их связывает собой в бытии.
Для
того, кто уяснит себе эту действительную точку зрения оккультизма, отпадает также и возражение, будто чрез
то, что положение
вещей в известном смысле предопределимо, становится невозможной какая-либо свобода человека.
Что вы знаете или мните о природе
вещей, лежит далеко в стороне от области религии: воспринимать в нашу жизнь и вдохновляться в этих воздействиях (вселенной) и в
том, что они пробуждают в нас, всем единичным не обособленно, а в связи с целым, всем ограниченным не в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет выйти за эти пределы и, напр., глубже проникнуть в природу и субстанцию
вещей, есть уже не религия, а некоторым образом стремится быть наукой…
Стремление оккультистов путем медитации услышать голос самих
вещей, как и вера Гегеля, что в мышлении, после
того как им, путем философского медитирования, преодолены низшие, феноменологические, ступени самосознания духа и действует уже сам Логос, — формально сродны с «мифотворчеством».
На гносеологическом языке миф и есть познавание
того, что является запредельной Ding an sich для разума, и кантовское учение о непознаваемой
вещи в себе содержит поэтому некий философский миф агностического содержания.
Аристотель — философ по преимуществу, Philosophus, как называли его в средние века, между
тем как на «божественном» Платоне всегда лежал ореол чего-то
вещего, таинственного, мистического.
Однако им принадлежит самостоятельное бытие в
том смысле, что они являются онтологическим prius [Первооснова, основание (лат.); букв.: предыдущее, предшествующее, первичное.]
вещей, в силу которого возможность (δυνάμει δν) переходит в действительность (ενεργεία öv), причем каждая форма имеет пребывающее, вечное существование, а совокупность форм образует их иерархию или организм.
«Созерцающий не созерцает и не противопоставляет созерцаемое как другое, но словно сам становится другим и сам более уже не принадлежит себе, весь он принадлежит
тому и становится едино с ним, соединенный с ним как центр к центру; и здесь сложные
вещи составляют единое, а двойственность имеет место лишь в
том случае, если они разделены, — в таком случае говорим мы о различенном.
Странным образом Бруно находится в явной зависимости и от идей Николая Кузанского, которого был усердным почитателем; поэтому в своем трактате «De la causa, principio e uno», излагая учение об абсолютном, сильно напоминающее взгляды Николая К. о coincidenlia oppositorum и о possest, Дж. Бруно говорит следующее: «
То, что в другом случае было бы противоположно и противоречиво, в нем (в абсолютном) есть одно и
то же, и каждая
вещь есть в нем одно и
то же.
Поэтому, если недоступны
вещи, подчиненные мысли,
то с
тем большим основанием сама Мысль.
Бог не есть ни
то, ни это, и вообще никакая из
вещей, о которых можно говорить, показать, написать, услыхать и которые можно понимать чувствами, показывать, видеть или высказывать.
Ибо как можно назвать и определить
Того, кто есть все во всем и вместе ничто из
вещей, которые бы можно было сказать, показать, видеть, описать и т. д.?
Вещь в себе трансцендентна опыту, — категории феноменального мира неприложимы к ноумену, совершенно в
том же смысле и по
тем же, в сущности, основаниям, по каким, напр., И. Ск.
Противоречивость тезиса и антитезиса разрешается Кантом, как известно, в
том смысле, что свободу он относит к интеллигибельной
вещи в себе, а причинность к миру явлений, соответственно своей философии.
В другом месте он говорит: «Это сказано, однако, не в
том смысле, будто я совсем не могу заблуждаться: ибо некоторые
вещи недостаточно выяснены, и они описаны как бы с единого взгляда на великого Бога, ибо колесо природы обращается слишком быстро, и человек своим полумертвым и косным постижением не может достаточно охватить их» (331, § 41).
«Если бы держал Он когда-либо в себе совет, каким образом открыться,
то Его откровение не было бы от вечности, вне чувства и места, стало быть, и
тот совет должен был бы иметь начало и стать причиной в Божестве, ради которой Бог совещался в Троице Своей, должны бы быть, следовательно, в Боге мысли, которые явились Ему как бы в виде образов, когда Он хотел идти навстречу
вещам.
Бемизм есть динамический спинозизм, концепция же отношения Бога к миру у обоих одна и
та же [Cp., напр., у Спинозы: «Я раскрыл природу Бога и его свойства, а именно, что он необходимо существует; что он един; что он существует и действует по одной только необходимости своей природы; что он составляет свободную причину всех
вещей; что все существует в Боге и, таким образом, зависит от него, что без него не может ни существовать, ни быть представляемо; и наконец, что все предопределено Богом и именно не из свободы вовсе или абсолютного благоизволения, а из абсолютной природы Бога, иными словами, бесконечного его могущества…
Для
того чтобы открылась какая-либо сила, нужно противодействие как основа для ее раскрытия, «in Ja und Nein bestehen alle Dinge, es sei Göttlich, Teuflisch, Irdisch, oder was genannt werden mag» [В Да и Нет находятся все
вещи,
то есть божественные, дьявольские, земные, или какие еще можно назвать (нем.).] [Ciaassen, 11,43.].
«Бог одинаково живет во всех
вещах, а
вещь ничего не знает о Боге; и Он не открывается
вещи, а она получает от Него силу, но по своему свойству, — или от его любви, или от его гнева; и от чего она берет ее,
то и обнаруживается вовне, и если есть благо в ней,
то для злобы оно как бы закрыто, как вы можете видеть на примере куста шиповника; еще более на других колючих
вещах: из него ведь вырастает прекрасный душистый цветок, и в нем лежат два свойства любовное и враждебное, какое побеждает,
то и дает плод» [IV, 343–344, § 49.].
Бог создал мир из самого себя, из своего существа, — отвечает Я. Беме [«Бог сделал все
вещи из Ничто, и
то же самое Ничто есть Он Сам, как в себе живущее наслаждение любви» (IV, 309, § 8).
«Мы не разделяем мнения, будто отрицание указует противоположность, но лишь
то, что частицами ου или μη, поставленными перед следующими за ними словами (ονομάτων), или, вернее,
вещами, к которым относятся слова, произносимые после отрицания, указуется некая инаковость» (257 Ь-с).
Или какое возможно подобие у Сущего с не-сущим, имеющим уже
тот недостаток, что некогда не имело бытия и помещено в числе
вещей сотворенных?» (Творения св. Афанасия Великого, архиеп.
Потому неплохо звучит мнение Гераклита, утверждавшего, что все
вещи суть единое, которое в силу переменчивости имеет все
вещи в себе; а так как все формы находятся в нем,
то к нему соответственно этому относятся и все определения, а настолько справедливы и противоречащие друг другу положения.
Итак,
то, что составляет множественность в
вещах, не есть сущность и самая
вещь, но лишь явление, которое представляется чувствам, и только на поверхности
вещей» (цит. по нем. пер.
А все остальные прекрасные
вещи имеют к ней такое, отношение, что между
тем как сами они и возникают и гибнут, она решительно нисколько не увеличивается и не уменьшается» [Пир, 211 а-Ь.
Должны существовать идеи не только настоящих
вещей, но и прошедших, даже идеи отрицания, относительного, гибнущего, смерти, уничтожения и под Сила этого аргумента заключается в прямом отожествлении понятий, возникающих в мире явлений и по поводу их, с самыми идеями, но это прямолинейное отожествление отнюдь не вытекает из платоновского учения, ибо мир идей, хотя и имманентен миру явлений, как его основа, но вместе с
тем и принципиально от него отличается Идеи в нем погружены в становление и небытие, терпят многочисленные преломления и отражения, собственно и составляющие область относительного.
Но они совершенно бесполезны как для познания других
вещей, так и бытия их, ибо не находятся в причастных им
вещах;· ведь в таком случае они могли бы, быть может, являться причиной в таком смысле, как примесь белого есть причина
того, что нечто бело…
То, что утверждает Мальбранш, совершенно бесспорно, однако применимо не прямо к Божеству, одновременно миру трансцендентному и имманентному, но к Его «образу и сиянию» в мире, к божественной Софии: мы познаем
вещи, все (πάν) не непосредственно в Боге, но в Софии.
И философия софийна, лишь поскольку она дышит этим пафосом влюбленности, софийным эросом, открывающим умные очи, иначе говоря, поскольку она есть искусство: основной мотив философской системы, ее
тема опознается интуицией, как умная красота, сама же система есть лишь попытка рассказать на языке небожественном о
вещах божественных.
Самая пригодность материи для своей роли связана с
тем, что она «свободна (αμορφον öv) от
тех идей, которые ей надо вместить» (50 d) [Точнее, «Никогда и никаким образом не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в нее
вещей» (Тимей 50 Ь-с; Платон.
Но мир есть бытие не самобытное, а
то, что сотворено Богом, не может быть таким, каков сам Творец: in his enim, quae auoaue modo sint, et non sunt quod Deus est, a quo facta sunt»» [В здешних
вещах да будет свой собственный образ, а не Божий, от которого все они происходят (лат.).] [De civ. Dei, XIV, 13, 11 (Писарев, 103).].
Закон, имея тень будущих благ, а не самый образ
вещей, одними и
теми же жертвами, каждый год постоянно приносимыми, никогда не может сделать совершенными приносящих их, иначе перестали бы приносить их… ибо невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов уничтожала грехи…
Неточные совпадения
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные
вещи говорят, а девица
то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о
том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное,
то сам несравненно больше смеется, чем
та, которая его слушает.
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за
то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных
вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела.
— Приятное столкновенье, — сказал голос
того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь
вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Позвольте вам вместо
того, чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных
вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с своей стороны употреблю мое участие.
Да не покажется читателю странным, что обе дамы были не согласны между собою в
том, что видели почти в одно и
то же время. Есть, точно, на свете много таких
вещей, которые имеют уже такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.