Неточные совпадения
Конечно, такое
искусство не
есть лишь неотъемлемая принадлежность одной философской музы Платона, оно вообще связано с определенным стилем философствования.
Моя осведомленность в
искусстве была совершенно ничтожна, и вряд ли я хорошо знал, что меня ждет в галерее.
ЕСИ, синтетическое религиозное суждение a priori,
есть единственная опора религии, без которой она не существует, подобно тому как
искусство не существует без красоты или мораль без различия добра и зла.
Религиозный гений необходимо
есть и великий молитвенник, и, в сущности,
искусству молитвы только и учит вся христианская аскетика, имеющая высшей целью непрестанную («самодвижную») молитву, «молитву Иисусову» или «умное делание» [Учением о молитве полны произведения церковной аскетики, в частности творения св. Макария Великого, Симеона Нового Богослова, Иоанна Лествичника, Исаака Сирина, Тихона Задонского, церковных писателей: еп.
«Истинная наука
есть законченное созерцание; истинная практика
есть самопроизвольное развитие и
искусство; истинная религия
есть чувство и вкус к бесконечному» (39. — Курс. мой).
«Ревностное и доставляющее наслаждение занятие христианским
искусством не только не говорит о положительном отношении к религиозному его содержанию, напротив, свидетельствует о таком отчуждении и отдалении от его живого религиозного содержания, что уже исчезла склонность к оппозиции против связанного с ним
искусства и уступила место объективному историко-эстетическому отношению» (41). «Поэтому эстетическое религиозное чувство не
есть подлинное и серьезное религиозное чувство» (39), хотя, конечно, этим не отрицается вспомогательная роль
искусства для религии.
Впрочем, это не мешает Гартману считать, что «мистическое и религиозное чувство собственно и
есть творческое начало в религии, подобно эстетическому чувству в
искусстве» (44).
Если справедливо сравнение чувства в религии с музыкой, то ведь музыка не
есть высший род
искусства и вообще деятельности духа, ибо оно бессловесно, бессмысленно, алогично.
Вера
есть,
быть может, наиболее мужественная сила духа, собирающая в одном узле все душевные энергии: ни наука, ни
искусство не обладают той силой духовного напряжения, какая может
быть свойственна религиозной вере.
Есть ли это язык понятий, подлежащих философской обработке не только в своем значении, но и в самом своем возникновении, или же это
суть знаки иной природы и строения, находящиеся в таком же примерно отношении к философским понятиям, как образы
искусства: о них можно философствовать дискурсивно, но в наличности своей они даны мышлению.
Вообще, миф завладевает всеми
искусствами для своей реализации, так что писаное слово, книга,
есть в действительности лишь одно из многих средств для выражения содержания веры (и здесь выясняется религиозная ограниченность протестантизма, который во всем церковном предании признает только книгу, хочет
быть «Buch-Religion» [Книжная религия (нем.).]).
Искусство тоже не
есть религия и ни в каком случае не может ее заменить, но оно, становясь религиозным, может служить религии, и эпохи религиозного подъема естественно и неизбежно запечатлены и подъемом религиозного
искусства.
Сам же Баадер полагает, что тварь (Creatur) «не
есть составная часть Творца, образующая периферию и произрастающая из него по необходимости рождения, а не с абсолютной свободой, подобно произведению
искусства» (7, 89, Classen, II, 118).
Вся философия, так же как и
искусство эллинов,
есть умное видение этих идей или же искание этого видения, она воспламенена подлинной любовью к Софии — недаром сама она наименовала себя φιλο-σοφία [Букв.: «любомудрие», «любовь к мудрости» (греч.).].
Если религия
есть прямое самосвидетельство и самодоказательство Бога, то
искусство или, шире, красота
есть самодоказательство Софии.
И чего же иного хочет и достигает
искусство, как не того же ософиения плоти или «материи» (
будет ли это звук, тело, мрамор, краски, слово)?
Искусство есть мудрость будущего века, его познание, его философия.
Поэт, мифолог, мист [Участник мистерии.] и маг неотделимы от философа ни в Пифагоре, ни в Платоне, ни в Плотине, и в качестве духовных отцов столпы немецкого идеализма могут взять себе лишь… софистов, столкновение с которыми у Сократа и Платона
было не столько на почве определенного философского учения, сколько самого способа философствования, ars.philosophandi [
Искусство философствования (лат.).].
Эрос проявляется и в состоянии тела, — здоровье и болезни, а потому и «врачебное
искусство управляется этим богом», и гимнастика, и земледелие; им же управляются и музыка, которая
есть «περί άρμονίαν και υθμόν ερωτικών επιστήμη» (187 с) [Знание любовных начал, касающихся строя и ритма (там же.
Искусство, как «рождение в красоте»,
есть обретение чрез себя, а постольку и в себе софийности твари, прорыв чрез ничто, через полубытие к сущности.
Что такое
есть создание
искусства, из чего бы ни
было оно изваяно, из камня, слова, звука, краски, формы?
Искусство, не как совокупность технически-виртуозных приемов, но как жизнь в красоте, несравненно шире нашего человеческого
искусства, весь мир
есть постоянно осуществляемое произведение
искусства, которое в человеке, в силу его центрального положения в мире, достигает завершенности, ибо лишь в нем, как царе творения, завершается космос.
Люди «одни из тварей, кроме способности к разуму и слову, имеют еще чувственность (το αισθητικό ν), которая,
будучи по природе соединена с умом, изобретает многоразличное множество
искусств, умений и знаний: занятие земледелием, строение домов и творчество из не-сущего (προάγειν ёк μη οντων), хотя и не из совершенно не сущего (μη ёк μηδαμώς όντων) — ибо это принадлежит лишь Богу — свойственно одному лишь человеку…
Всякое истинное произведение
искусства есть в этом смысле некое чудо, и прежде всего для того, кто его совершил, ибо совершил он это не своею силою, не в психологической ограниченности своей, но исторгаясь из нее в таинственную глубь своего существа.
Лишь таким узрением вообще и может нечто твориться (и это не только в
искусстве, но и в философии с наукой), и, напротив, настоящее творчество не достигается хозяйственно-техническим путем с его закономерной непрерывностью, ибо незакономерность и прерывность
есть отличительная его черта.
Можно сказать, что
искусство есть симптом, и притом бесконечной значительности.
Хозяйственный труд
есть мощь, — магия этого мира;
искусство же перед лицом мира бессильно и безответно.
Он
был глубоко изведан Пушкиным, который солнечному своему любимцу, наивному и чистому избраннику муз Моцарту, влагает слова растерянности пред лицом неземной силы и земного бессилия
искусства.
Таковой синтез хозяйства и
искусства, деятельная, творческая жизнь в красоте, предуказан
был для Адама и
Евы.
Это изначальное единство жизни раскололось после грехопадения, когда создался плен плоти и необходимость хозяйства, а тем самым обречено
было на особное существование и
искусство.
Поэтому и само
искусство отнюдь не имеет самодовлеющего значения, оно
есть лишь путь к обретению красоты.
И не
есть ли красота — сладкая иллюзия, а поэзия — греза, если
искусство только волнует и манит к прекрасному среди непрекрасной жизни, утешает, но не преображает?
Целые исторические эпохи, особенно богатые творчеством, отмечены тем, что все основные элементы «культуры»
были более или менее тесно связаны с культом, имели сакральный характер:
искусство, философия, наука, право, хозяйство.
Факт культа, как и
искусства, наглядно свидетельствует о той истине, что не о хлебе едином живет человек, что он не
есть economic man, меряющий мир меркантильным аршином, но способен к бескорыстию и вдохновению.
Невольно возникает вопрос:
быть может, именно здесь, в природе отношений, существовавших между культом и
искусством, и разрешалась религиозная проблема
искусства, и
искусство,
будучи храмовым, тем самым
было и теургическим?
Искусство, посвящая себя религии, сделалось ее ancilla, играя служебную роль, а отношение к нему
было утилитарное, хотя и в самом высшем смысле.
Искусство сковано
было аскетическим послушанием, которое не вредило ему лишь до тех пор, пока выполнялось искренно и свободно, но стало невыносимым лицемерием и ложью, когда аскетический жар
был им утрачен.
Это сделалось неизбежным и даже вполне правомерным, как только по тем или иным причинам
была нарушена искренность отношений между культом и
искусством и в них проник расчетливый утилитаризм, одинаково чуждый природе как религии, так и
искусства.
Пока
искусство оставалось храмовым и само рассматривало себя лишь как средство для культа, его душа
была вполне успокоена этим сознанием.
Первый акт самосознания, который совершает
искусство на пути своего освобождения,
есть провозглашение своей полной свободы и независимости от каких бы то ни
было извне навязанных задач или норм, как бы они ни
были сами по себе почтенны.
Утверждается, наконец, вполне ясное сознание, что сама форма и
есть существенное содержание
искусства, и его нет вне работы над формой.
Отсюда недалек путь уже к совершенно ложному самосознанию, что не Красота создает
искусство, призывая к алтарю своему его служителя, но
искусство само творит красоту, поэтому художник
есть бог, который созидает радужный мир мечты и сказки по образу своему и подобию.
Этот субъективный идеализм в
искусстве есть не что иное, как эстетический иллюзионизм, который не верит в красоту, а потому, собственно говоря, не верит и в
искусство.
Благодаря своей связи с Космосом, реальность коего и
есть Красота,
искусство становится символическим.
Символическое
искусство не разрывает связи двух миров, как это делает эстетический идеализм, примиряющийся на одной лишь художественной мечтательности, — оно прозревает эту связь,
есть мост от низшей реальности к высшей, ad realiora.
Дело в том, что и самый символизм, выражающий собой высшее самосознание свободного, автономного
искусства, все же не
есть еще реализм в Красоте и не может его досягнуть.
Символическая природа
искусства есть свидетельство столько же о его высоком призвании, сколько и о его роковом бессилии.
Фактические возможности
искусства вообще неисчерпаемы, а потому внешнего, суммирующего синтеза их
быть и не может.
Ведь и без того всякое
искусство в глубине своей
есть все
искусство,
искусство вообще, и не на поверхности, не в феноменальности надо искать этого единства.
Между
искусством и Красотой обозначается как будто даже антагонизм:
искусство не существует вне граней, помимо их не происходит художественного оформления — in der Beschränkung zeigt sich der Meister [В ограничении проявляется мастер (нем.).], — а между тем Красота
есть вселенская сила, которой принадлежит безмерность.
Неточные совпадения
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития
искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.
— Я?.. нет, я не то, — сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого
искусства выражаться… Может
быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может
быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
— Да ведь это не в банк; тут никакого не может
быть счастья или фальши: все ведь от
искусства; я даже тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
Я и в университете
был, и слушал лекции по всем частям, а
искусству и порядку жить не только не выучился, а еще как бы больше выучился
искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да комфорты, больше познакомился с такими предметами, на которые нужны деньги.
Словом, все
было хорошо, как не выдумать ни природе, ни
искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.