Неточные совпадения
Очевидно, на поле кантовского опыта мы не встретим Бога, ибо «для науки Бог
есть совершенно ненужная
гипотеза» (Лаплас), а так наз. доказательства бытия Божия сводятся лишь к более или менее удачному постулированию Бога или же к раскрытию с разных сторон философского понятия о Боге.
Это признание для теоретического разума может
быть названо
гипотезой, а по отношению к пониманию объекта, данного нам путем морального закона (высшего блага), значит по отношению к потребности в практическом направлении, верой и притом верой чистого разума, ибо только чистый разум (как в его теоретическом, так и в практическом применении)
есть тот источник, откуда оно возникает» (Кант. Критика практического разума, пер.
В действительности Канту, после того как Бог
был найден, все равно каким путем и каким «разумом», нужно
было бы зачеркнуть всю свою «Критику чистого разума», как построенную вне
гипотезы Бога и даже при ее исключении, и написать заново свою философскую систему.
Наибольшее философское и религиозное значение имеет, однако, не эта
гипотеза метафизической катастрофы, но другая форма динамического пантеизма, согласно которой мир
есть эманация абсолютного, он происходит как излияние от преизбыточной его полноты, подобно тому как вода изливается из переполненного сосуда или солнечный свет и тепло исходят из солнца.
Жизнь народов не вмещается в жизнь нескольких людей; ибо связь между этими несколькими людьми и народами не найдена. Теория о том, что связь эта основана на перенесении совокупности воль на исторические лица,
есть гипотеза, не подтверждаемая опытом истории.
Неточные совпадения
«Воспитанная литераторами, публицистами, «критически мыслящая личность» уже сыграла свою роль, перезрела, отжила. Ее мысль все окисляет, покрывая однообразной ржавчиной критицизма. Из фактов совершенно конкретных она делает не прямые выводы, а утопические, как, например,
гипотеза социальной, то
есть — в сущности, социалистической революции в России, стране полудиких людей, каковы, например, эти «взыскующие града». Но, назвав людей полудикими, он упрекнул себя:
Варавка
был самый интересный и понятный для Клима. Он не скрывал, что ему гораздо больше нравится играть в преферанс, чем слушать чтение. Клим чувствовал, что и отец играет в карты охотнее, чем слушает чтение, но отец никогда не сознавался в этом. Варавка умел говорить так хорошо, что слова его ложились в память, как серебряные пятачки в копилку. Когда Клим спросил его: что такое
гипотеза? — он тотчас ответил:
Каких трудов стоила им всякая этнографическая
гипотеза, всякое филологическое соображение, которое надо
было основывать на скудных, почти нечеловеческих звуках языков здешних народов!
— Напротив, я ничего не имею против Бога. Конечно, Бог
есть только
гипотеза… но… я признаю, что он нужен, для порядка… для мирового порядка и так далее… и если б его не
было, то надо бы его выдумать, — прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас подумает, что он хочет выставить свои познания и показать, какой он «большой». «А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания», — с негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
В религиозном отношении он
был также типичным крестьянином: никогда не думал о метафизических вопросах, о начале всех начал, о загробной жизни. Бог
был для него, как и для Араго,
гипотезой, в которой он до сих пор не встречал надобности. Ему никакого дела не
было до того, каким образом начался мир, по Моисею или Дарвину, и дарвинизм, который так казался важен его сотоварищам, для него
был такой же игрушкой мысли, как и творение в 6 дней.