Неточные совпадения
И в буддизме ничто есть 1) абсолютное основание мира, именно положительная причина полагающей мир иллюзии, 2) абсолютное существо (хотя и ничто), которое лежит в основе феноменального мира, 3) абсолютная цель мира,
к которой
стремится мировой процесс и в котором он находит абсолютное искупление и 4) носитель и источник религиозно-нравственного миропорядка, который представляет единственно истинное и постоянное в иллюзии и лишь который делает иллюзорный мировой процесс действительным процессом спасения.
К нему нет пути методического восхождения (ибо путь религиозного подвига не имеет в виду познания, не руководится познавательным интересом), оно вне собственной досягаемости для человека,
к нему можно
стремиться и рваться, но нельзя планомерно, методически приходить.
В частности, Гегель хотел быть подлинным мифотворцем в логике, ибо
стремился к тому, чтобы в ней и чрез нее действовало само логическое, для человека в его субъективности или человечности пребывающее трансцендентным.
Религиозное сознание естественно и неудержимо
стремится к догмату, и разве искание догмата, «составление убеждений», «поиски миросозерцания», не составляют предмета постоянной тревоги и стремлений всякой живой души, которая не может удовлетвориться духовной недоношенностью, аморфной неизреченностью чувства?
Разумеется, философия неизбежно
стремится при этом
к абсолютному,
к всеединству, или
к Божеству, насколько оно раскрывается в мышлении; в конце концов и она имеет своей единственной и универсальной проблемой — Бога, и только Бога, она тоже есть богословие, точнее — богоискание, богоисследование, богомышление.
Первая совершенно лишена философского эроса и quasi-философскими средствами
стремится к достижению вовсе не философской, но религиозно-практической цели, почему она не философична, но полемична и прагматична по самому своему существу; догматическое же богословие вовсе не есть философское исследование догматов, даже если оно и пользуется в своем изложении философией, но есть лишь их инвентаризация.
Хотя он и считается гораздо выше телесной природы, однако,
стремясь к бестелесному и углубляясь в созерцание его, он едва равняется какой-либо искре или свече, — и это до тех пор, пока он заключен в узы плоти и крови и, вследствие участия в такой материи, остается относительно неподвижным и тупым.
Притом и самое сотворение наше есть верх благости» [Иб., 21.]. «Поелику всякая разумная природа хотя
стремится к Богу и
к первой причине, однако же не может постигнуть ее, по изъясненному мною; то, истаивая желанием, находясь как бы в предсмертных муках и не терпя сих мучений, пускается она в новое плавание, чтобы или обратить взор на видимое и из этого сделать что-нибудь богом, или из красоты и благоустройства видимого познать Бога, употребить зрение руководителем
к незримому, но в великолепии видимого не потерять из виду Бога.
Действительно, попытка исчерпать содержание религии логическим анализом общих понятий приводит ее
к иссушению и обескровлению — таковы «естественные» или философские религии, пафос которых и состоит во вражде ко всему конкретно-историческому (вспомним Толстого с его упорным стремлением
к абстрактно универсальной религии: «Круг чтения» и под.); между тем живая религия
стремится не
к минимуму, но
к максимуму содержания.
Напротив, личность обозначает такой образ духа, когда он показывает себя сообразно своему существу и сознательно
стремится к осуществлению его как определению своего бытия.
Далее, это учение уничтожает совершенства Бога, ибо, если Бог творит ради какой-либо цели, то он необходимо
стремится к тому, чего у него нет… следовательно, Бог был лишен того, для чего он хотел приготовить средства и желал этого» (Спиноза.
В вечной природе существуют две области и заключена возможность двух жизней: «огонь или дух», обнаруживающийся как «молния огня» на четвертой ступени, силою свободы (опять и свобода у Беме мыслится вне отношения
к личности, имперсонали-стически, как одна из сил природы) определяет себя
к божественному единству или кротости, и благодаря этому первые 4 стихии становятся или основой для царства радости, или же,
устремляясь к множественности и самости, делаются жертвой адского начала, причем каждое начало по-своему индивидуализирует бытие.
Бог есть виновник-не только бытия, но и небытия, эта головокружительная по смелости и глубокомыслию формула принадлежит не кому иному, как таинственному автору «Ареопагитик» и комментатору его св. Максиму Исповеднику, — столпам православного богословствования [В творении «О божественных именах» св. Дионисий Ареопагит говорит, что, «если позволительно сказать, само не-сущее
стремится к благу, стоящему выше всего существующего, старается и само как-нибудь быть в благе» (και αυτό το μη öv έφίεται και φιλονικεϊ πως εν τοίγαθώ και αυτό είναι) (De d. п., IV, 3 Migne, III, 64714).
Я отвечаю, что всякое изменение
стремится не
к новому бытию, но
к новому виду бытия.
Они не желали ничего и были спокойны, они не
стремились к познанию жизни так, как мы
стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена.
Все живое инстинктивно
стремится к грации и красоте, гармонии движений, внутреннему ритму своего бытия.
Природа, как Суламита,
стремится к жениху, тоскует о нем, ищет его на стогнах, а когда находит, то блаженно изнемогает от любви: «Левая рука его у меня под головой, а правая обнимает меня» (Песнь Песней. 8:3).
Дары ангельские и в них не изменились, хотя сами они уже не видят их, но насколько они существуют, они причастны добру, ёк αγαθού είσι, а насколько злы, постольку и не существуют, καθ δ ουκ είσιν, и,
стремясь к не-сущему,
стремятся ко злу (IV, 23) [Ср. там же.
Оно же составляет основу и сущность христианского аскетизма, который
стремится отнюдь не
к освобождению от тела, но
к его апофеозу путем победы над плотью.
Тело теряет свою пластичность и упругость, ощущается как скорлупа, закрывающая и отягощающая дух, который
стремится к бесплотности.
Устремляясь к свету Божества, струящемуся в мироздании, язычник хочет прорваться за пределы мира, совершить религиозный трансценз.
Благодаря насильственному восторжению, как бы хищению благодати, в язычестве так легко возникала мистическая одержимость с ее эксцессами, состояние религиозного опьянения,
к которому разными способами и
стремились.
Оно никогда не может ограничиться чисто утилитарными задачами, но
стремится при разрешении их и
к красоте, или хотя бы
к красивости.
Федоров же, смелее и радикальнее идя в направлении Мечникова [Имеются в виду идеи И. И. Мечникова о «естественной смерти» и о продлении человеческой жизни (см.: Мечников И. И. Этюды оптимизма М 1987).],
стремится к научному бессмертию, принимая за него отсутствие смерти, или неопределенную продолжительность жизни.
Вообще же перспектива не трудового, но чудесного и, следовательно, дарового воскресения может предусматриваться лишь как некоторая неудача истории вследствие несовершившегося «общего дела»: человечество должно сознательно
стремиться к тому, чтобы обойтись без чудесного, трансцендентного воскресения, с заменой его хозяйственным.
Итак, «воскресение первое», о котором говорит Апокалипсис, представляет собой до известной степени противоположность тому, о чем идет речь в «проекте» Федорова как о трудовом, постепенном воскрешении: там предполагается, по всей видимости, воскресение душевно-духовное, но еще не телесное, здесь же именно телесное, и только телесное, которое, однако, будто бы должно явиться и духовным. И вполне позволительно поставить вопрос: следует ли
стремиться к такому воскрешению?
Первое есть божественное нисхождение, второе — человеческое восхождение, одно идет с неба на землю, другое от земли
устремляется к небу.
Если софийное творчество
стремится к некоему узрению,
к художественному достижению, а потому выражается в творении, то молитвенное творчество, «духовное художество», «умное делание», осуществляется сполна в самом акте, — молитве и богообщении.
Все христиане призваны
к святости, все должны
стремиться к стяжанию благодати св. Духа (как определял цель христианской жизни преп. Серафим Саровский), хотя цель эта достигается каждым на своем особом пути, ибо «дары различны и служения различны».
В своем классическом, каноническом виде искусство занимает почетное, чиновное место в «культуре» и этим почетом довольствуется,
стремясь к гетевски спокойной ясности и величественной уравновешенности.
«Соборное» искусство хочет проникнуть до той глубины бытия, где все и всё является единым;
стремясь к действенности, оно ищет снять заклятие рампы с ее обманным иллюзионизмом.
Художник, осознавший реалиорность искусства, не может на этом остановиться, чтобы не
стремиться дальше,
к самой реальности.
Оно хочет озолотить эротическим ореолом железо власти, ищет в ней уже наличествующих теократических элементов,
стремится к сверхправовому оправданию власти и права.
Иначе говоря, общественный идеал
стремится к осуществлению не одной всеобщей свободы и равенства, но и истинного иерархизма, вне которого нет общественной сплоченности.