Неточные совпадения
Истолкование учения Платона об
идеях в
смысле мифотворчества проливает свет на самую центральную и темную проблему платонизма, которая так остро поставилась в современном исследовании (Наторп, Н. Гартман и вообще Марбургская школа [Имеются в виду прежде всего работы П. Наторпа «Platos Ideenlehre.
С. 51&-522.]): следует ли
идеи Платона понимать в трансцендентально-критическом
смысле, как формальные условия познания и его предельные грани (кантовские
идеи), или же в трансцендентно-метафизическом
смысле?
В этом
смысле понимается и
идея «откровения» и «откровенной» религии: «откровенная (geoffenbarte) религия есть очевидная (offenbare), ибо в ней Бог стал вполне очевидным.
В учении Аристотеля о формах мы имеем только иную (в одном
смысле улучшенную, а в другом ухудшенную) редакцию платоновского же учения об
идеях, без которого и не мог обойтись мыслитель, понимавший науку как познание общего (το καθόλου) и, следовательно, сам нуждавшийся в теории этого «общего», т. е. в теории идей-понятий.
Мир
идей у Платона образует самостоятельную софийную фотосферу, одновременно и закрывающую и открывающую то, что за и над этой сферой — само Божество;
идеи у Платона остаются в неустроенной и неорганизованной множественности, так что и относительно верховной
идеи блага,
идеи идей, не устранена двусмысленность, есть ли она
Идея в собственном и единственном
смысле или же одна из многих
идей, хотя бы и наивысшая (особое место в этом вопросе занимает, конечно, только «Тимей» с его учением о Демиурге [«Демиург» по-греч. означает «мастер», «ремесленник», «строитель»; у Платона — «Творец», «Бог».
Эта филоновская
идея, получившая большое распространение и в христианском богословии, является в известном
смысле чистейшим недоразумением: если отрицательное богословие ничего не может утверждать о Боге, то, ясным образом, не может утверждать и Его бытия.
Главным поводом для выражения
идей апофатического богословия у св. Григория Нисского является полемика его с рационалистическим гностицизмом Евномия, которую он продолжал после смерти своего друга, св. Василия Великого [Общефилософскую характеристику этого спора, см. в моем очерке «
Смысл учения св. Григория Нисского об именах Божиих» (Запросы Жизни.
Поэтому у Беме, строго говоря, отсутствует
идея творения и тварности, и хотя у него и постоянно встречается выражение «тварь и тварность» (Creatur und Creatürlichkeit), но это понятие вовсе не имеет принципиального метафизического и онтологического
смысла, а означает только определенную ступень в раскрытии природы Бога (как есть это понятие и в системе Плотина, отрицающей тем не менее
идею творения).
Идея творения мира Богом поэтому не притязает объяснить возникновение мира в
смысле эмпирической причинности, она оставляет его в этом
смысле необъясненным и непонятным; вот почему она совершенно не вмещается в научное мышление, основывающееся на имманентной непрерывности опыта и универсальности причинной связи, она остается для него бесполезна и ему чужда, — есть в этом
смысле заведомо ненаучная
идея.
Таков, по Платону, окружающий нас телесный мир: каждая вещь в нем находится между миром
идей (причастна
идее) и небытием.] в
смысле Платона).
То, что Бог существенно и потому предвечно, вневременно представляет (отлично сознаем всю неточность этих выражений, но пользуемся ими за отсутствием надлежащих для того слов в языке человеческом), надо мыслить в
смысле реальнейшем, как ens realissimum, и именно такой реальнейшей реальностью и обладает
Идея Бога, Божественная София.
В этом
смысле следует понимать ту нам уже известную характеристику
идей, которую мы находим в «Федре»**.
Пустые логические формы, вспомогательные схемы, имеющие лишь прагматическое значение, без всякого колебания выдаются Аристотелем за подлинные
идеи в платоновском
смысле.
По глубочайшему
смыслу учения Платона, мир
идей есть не что иное, как София, т. е. хотя и живое откровение Божества, но еще не само Божество.
В самом деле, против мнимого платоновского дуализма, разъединяющего и противопоставляющего
идеи и явления, Аристотель утверждает их неразрывность:
идея есть движущее начало, цель, причина, энтелехия, она имманентна вещи и, однако, есть для нее prius, онтологически ей предшествует, т. е. ей в известном
смысле трансцендентна.
И для Платона, и для Аристотеля было одинаково бесспорно, что существует нечто общее в понятиях, род или
идея, причем ни тот ни другой не понимали их в
смысле номинализма, т. е. только как абстракции или условные имена — vox, но видели в них некие realia.
В этом
смысле можно говорить вместе с Платоном, что
идеи суть причины бытия, однако не в
смысле предшествования во времени, но как пребывающая, сверхвременная его основа.
Отношение
идей к вещам, Софии к миру, есть отношение сверхвременного (и в этом
смысле вечного) к временному.
Мир
идей, идеальное все, актуально содержащееся в Софии, для мира тварного существует не только как основа или причинность (в вышеуказанном
смысле), но и как норма, предельное задание, закон жизни, аристотелевская энтелехия в отношении к потенциальному состоянию бытия.
Христос есть человек, как таковой, вся
идея человека, и в этом
смысле род в человеке; но последний осуществляется в бытии как неопределенная множественность индивидуальностей, в которых раскрывается род.
Его νους, идеальный организм идей-форм, в идеальной материи имеющий для себя «подставку», есть, по нашему пониманию, не что иное, как София, или же в известном
смысле то же самое, что и платоновский мир
идей.
Идеи — тела конкретно окачествованы и ни в каком
смысле не повторяют друг друга: каждая
идея ощущает себя по-своему, т. е. имеет индивидуальное тело, есть телесная энтелехия [Говоря о телесности, мы обсуждаем лишь общефилософскую сторону вопроса, оставляя без внимания разные «планы» телесности.
Идея конца — не в
смысле катастрофы, но в
смысле абсолютного уничтожения — невместима в ипостасное сознание, которое одинаково не знает как конца, так и начала.
Хотя собственная жизнь ангелов для нас совершенно недоведома, мы знаем, однако, что и ангелы сотворены Богом и, хотя бесплотны в том
смысле, что не имеют тела человеческого, но имеют ипостась: они суть не безликие, а ипостасные силы Божий, созданные Логосом [Шеллинг в своем учении об ангелах (Philosophie der Offenbarung, II, 284 ел.), в соответствии общим своим взглядам, отрицает сотворенность ангелов (nicht erschaffen) и видит в них только «потенции» или
идеи: «leder Engel ist die Potenz — Idee eines Bestimmten Geschöpfes des Individuums» (286).
Таким образом, федоровский «проект», понятый даже в самом широком и неопределенном
смысле как общая
идея участия человека в воскресении мертвых, сохраняет основные свои особенности, отличается экономизмом и магизмом.
Неточные совпадения
«Я слишком увлекся наблюдением и ослабил свою волю к действию. К чему, в общем и глубоком
смысле, можно свести основное действие человека, творца истории? К самоутверждению, к обороне против созданных им
идей, к свободе толкования
смысла “фактов”».
Славянофилов же нельзя даже назвать мессианистами в строгом
смысле слова, они скорее националисты, и по сознанию своему они стоят многими головами ниже польских мессианистов, которые должны быть признаны первыми провозвестниками славянской
идеи.
Идея,
смысл раскрывается в личности, а не в коллективе, и народная мудрость раскрывается на вершинах духовной жизни личностей, выражающих дух народный.
Отвращение от конкретной сложности общественно-политических задач бывает у нас часто результатом моноидеизма, когда человек целиком захвачен одной какой-нибудь
идеей, моральной или религиозной или социальной, но непременно в
смысле спасения человечества одним каким-нибудь способом, одним путем.
Сквозь обветшавшую и никогда никуда не пригодную мудрость у нее пробивалась живая струя здравого практического
смысла, собственных
идей, взглядов и понятий. Только когда она пускала в ход собственные силы, то сама будто пугалась немного и беспокойно искала подкрепить их каким-нибудь бывшим примером.