Неточные совпадения
Это приходится
сказать даже
о Платоне, явившем недосягаемые образцы философской поэзии в своих диалогах, где не столько доказуется истина, сколько показуется ее рождение.
Поэтому речь идет здесь
о формальной или, так
сказать, «трансцендентальной» природе религии, а не
о том либо ином содержании религиозных представлений; далее, не
о психологической стороне религии, но об условиях объективной значимости ее содержания, по отношению к которому психология представляет собой только среду, обстановку, фактическую наличность.
Доказательства бытия Божия вообще уже самым появлением своим свидетельствуют
о наступлении кризиса в религиозном сознании, когда по тем либо иным причинам иссякают или затягиваются песком источники религиозного вдохновения, непосредственно сознающего себя и откровением, но та вера, которая призывается
сказать горе: «двинься в море» [«Иисус же
сказал им в ответ:…если будете иметь веру и не усомнитесь… то… если и горе сей
скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет» (Мф. 21:21).], не имеет, кажется, ровно никакого отношения к доказательствам.
Церковная литература
о молитве, можно
сказать, прямо неисчерпаема.
Но то, что естественно для рационалиста Спинозы, совершенно непозволительно для антиинтеллектуалиста Шлейермахера, который делает здесь философски неоправданное позаимствование из своего пасторского мировоззрения, каковыми, кстати
сказать, вообще кишат «Речи
о религии».
Т. 4. Ч. 1. С. 457–459.] «
о вере чистого разума» (как ни противоречиво это словосочетание, ибо разум не верит, но доказывает, вера же, хотя и не противоразумна, но, так
сказать, внеразумна).
Поэтому можно (хотя бы в формальном и, так
сказать, религиозно-трансцендентальном смысле) говорить
о церкви иудейской,
о церкви языческой, буддийской и пр.
Если же миф есть событие, то и мыслить его надо сугубо реалистически: иначе
сказать, в мифе речь идет не об отвлеченных понятиях, но
о самих реальностях.
Марфа же заботилась
о большом угощении и, подойдя,
сказала...
Так как мысль, мыслимость, мышление составляют, в глазах Гегеля, единственно подлинное бытие вся же алогическая сторона бытия, весь его остаток сверх мышления, представляет собой ряд недоразумений, субъективизм или, как теперь
сказали бы, психологизм, то бытие для Гегеля подменяется и исчерпывается понятием бытия, а Бог мыслью
о Боге.
Конечно, для философии религия должна казаться ниже ее, как не-философия, но эта, так
сказать, профессиональная оценка ничего не изменяет в иерархическом положении религии, которая имеет дело со всем человеком, а не с одной только его стороной, и есть жизненное отношение к божественному миру, а не одно только мышление
о нем.
В самом деле, если бы мы увидели человека, который едва только может видеть искру света или свет самой короткой свечи, и если бы этому человеку мы захотели дать понятие
о ясности и блеске солнца, то, без сомнения, мы должны были бы
сказать ему, что блеск солнца несказанно и несравненно лучше и прекраснее всякого света, видимого им.
С. 57–188.] выражают собой, так
сказать, среднюю линию богословского мышления по вопросу
о постижимости и непостижимости Божией.
Назовешь ли ты Его благим, или праведным, или мудрым, или чем бы то ни было другим, ты
скажешь не
о природе Бога, но
о том, что — около природы.
Августин: наилучшее, что может
сказать человек
о Боге, это уметь молчать от полноты премудрости внутреннего богатства.
Итак, ежели мы рассматриваем Его, как неоткрывающего себя самого, то не можем ничего
о Нем
сказать, кроме того, что Он есть вечная единица в простоте.
В сем состоянии не можем мы ничего
о Нем
сказать, кроме что Он единственно Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое бы имя она ни имела, неизвестен иначе, как только как Он открывает себя самого в шаре Вечности, а вне шара и сверх оного, Он есть для всего сотворенного смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как бы в своей собственной неисследимой тайне завит и заключен; так что познание наше
о Нем вне бездонного шара мира Вечности есть более отрицательно, нежели утвердительно, то есть мы познаем более, что Он не есть, нежели что Он есть».
Можно
сказать, что религиозная философия не знает более центральной проблемы, нежели
о смысле божественного Ничто.
Напротив, нельзя
сказать то же самое
о философии Плотина, в этом решительном пункте действительно отличающейся двойственностью и нерешительностью; благодаря этому она одинаково могла оказать бесспорное и глубокое влияние на христианское богословие (в частности, и на Ареопагита), а вместе с тем явиться сильным оружием в философском арсенале религиозного монизма.
Знакомому с творениями Беме и своеобразием его изложения будет понятно, если мы
скажем, что на этот, в сущности, основной и принципиальный вопрос не может быть дано бесспорного ответа, и создается возможность различного понимания даже самых основ этого учения, впрочем, еще ожидающего внимательного и всестороннего исследования и систематизации [Литература
о Беме, как известно, небогата.
Бог есть виновник-не только бытия, но и небытия, эта головокружительная по смелости и глубокомыслию формула принадлежит не кому иному, как таинственному автору «Ареопагитик» и комментатору его св. Максиму Исповеднику, — столпам православного богословствования [В творении «
О божественных именах» св. Дионисий Ареопагит говорит, что, «если позволительно
сказать, само не-сущее стремится к благу, стоящему выше всего существующего, старается и само как-нибудь быть в благе» (και αυτό το μη öv έφίεται και φιλονικεϊ πως εν τοίγαθώ και αυτό είναι) (De d. п., IV, 3 Migne, III, 64714).
О всех родах бытия, и вместе, и порознь, можно
сказать, что «во многих отношениях они существуют, а во многих не существуют» (πολλαχτ) μεν εστίν, πολλαχή δ'οΰκ εστίν) (259 b)».].
О бытии и ничто следует
сказать то же, что было сказано выше
о непосредственности и опосредованности (заключающем в себе некое соотношение друг с другом и, значит, отрицание), а именно, что нет ничего ни на небе, ни на земле, что не содержало бы в себе и ничто».…
«
О сущности, принимающей всякие тела, следует
сказать, что она всегда остается тождественной (ταύτη ν), потому что она ни в каком случае не выступает из своей способности (δυνάμεως).
В каббалистической космологии вообще можно видеть вариант платонизма или,
сказать общее, своеобразно излагаемое учение
о софийности мира.
Эту черту, до известной степени, разделяет и языческий природный политеизм, представляющий собою, так
сказать, религиозную перифразу учения
о софийности мира и одушевленности всей твари.
И нужно не обинуясь
сказать, что в этом отношении политеизм стоит ближе к христианству, нежели механистический рационализм и материализм: πάντα πλήρη θεών [Все полно богов (греч.) — изречение Фалеса Милетского в передаче Аристотеля (
О душе, А.5.4 Па 7).
Но то же надо
сказать и
о пространственности.
То же можно
сказать и
о попытках философского дедуцирования троицы у Шеллинга, Вл. Соловьева и особенно у Гегеля, насколько здесь выражается естественное самосознание духа в логическом разрезе.
Он
сказал: по образу Божию сотвори его, но умолчал
о подобии.
Иоанн, возвещая следующим образом: «Чада, мы еще не знаем, чем мы будем; но если нам будет открыто
о Спасителе, то, без сомнения, вы
скажете: будем подобны Ему» (1 Ио. 3:2).
То
сказал ему внутренний голос, самосознание мужа, потому что он не знал ведь
о том, как была создана Ева.
Замечательно, что та же черта повторяется и в рассказе
о воскрешении дочери Иаира: «Иисус
сказал им: выйдите вон, ибо не умерла девица, но спит. И смеялись над Ним» (Мф. 9:24; Мр. 5:39; Лк. 8:52).
Не могу
сказать, чтобы скорбел
о том и другом, п<отому> ч<то> почувствовал себя свободным от очередных статей, однако был несколько удивлен…
Неточные совпадения
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… //
О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
И дождалась… Открылись очи; // Она
сказала: это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё деве милой // Без умолку волшебной силой // Твердит
о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. // В уныние погружена, // Гостей не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», —
сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица,
о которой даже не стоит и говорить.
Чичиков не смутился, выбрал другое время, уже перед ужином, и, разговаривая
о том и
о сем,
сказал вдруг:
— Вообще
о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, —
сказал Чичиков, а сам подумал: «Чтой-то я за вздор такой несу!»