Неточные совпадения
Должны существовать идеи не только настоящих вещей, но и прошедших, даже идеи отрицания, относительного, гибнущего,
смерти, уничтожения и под
Сила этого аргумента заключается в прямом отожествлении понятий, возникающих в мире явлений и по поводу их, с самыми идеями, но это прямолинейное отожествление отнюдь не вытекает из платоновского учения, ибо мир идей, хотя и имманентен миру явлений, как его основа, но вместе с тем и принципиально от него отличается Идеи в нем погружены в становление и небытие, терпят многочисленные преломления и отражения, собственно и составляющие область относительного.
Для такого отравленного бытия, не имеющего в себе положительной
силы бессмертия, жизни вечной в Боге, пассивное бессмертие, т. е. простое отсутствие
смерти, было бы величайшим бедствием, адом на земле.
В мир вошла
смерть, как
сила небытия, незримо присутствующая во всей твари и неотвратимо совершающая свою работу.
Эта общая поврежденность жизни с очевидностью обнаруживается в
смерти: ничто сделалось настолько актуальным в человеке, что получило
силу разлагать его состав, стала обнажаться изнанка его бытия — небытие.
Поэтому
смерть, установляющая естественную прерывность во всех человеческих делах, а также налагающая неизбежную печать и на все человеческое творчество, спасает человека и от непрерывности в творчестве зла, а тем ослабляет, парализует его
силу.
Но для этой цели недостаточно было усвоения лишь отдельных сторон человечества, надо было принять его всецело, в наибольшей полноте и
силе, со всеми страданиями, мукой богооставленности и
смерти.
Природа предстает ему как враждебная
сила, вооруженная голодом и
смертью, и вся жизнь человеческая получает привкус хозяйственности, пленяется суете стихий пустых и немощных.
При этом заранее исключается возможность того, что душа, прошедшая чрез врата
смерти, вообще не может возвратиться в отжившее и разрушенное
смертью тело и его собою оживить, ибо и она потеряла способность оживлять тело, а не одно только тело утратило
силу жизни; что поэтому воскрешение отцов сынами вообще невозможно, раз душа сама должна воскресить свое тело или получить от Бога для того
силу, и никто другой не может ее в том заменить.
Иначе говоря,
смерть, в которой Федоров склонен был вообще видеть лишь род случайности и недоразумения или педагогический прием, есть акт, слишком далеко переходящий за пределы этого мира, чтобы можно было справиться с ней одной «регуляцией природы», методами физического воскрешения тела, как бы они ни были утонченны, даже с привлечением жизненной
силы человеческой спермы в целях воскрешения или обратного рождения отцов сынами (на что имеются указания в учении Федорова).
Бессмертие не есть только отсутствие
смерти или одно ее устранение, нечто отрицательное, оно есть положительная
сила, связанная с духовностью тела, при которой дух совершенно овладевает плотию и ее проницает; тем и упраздняется материя, источник
смерти и смертности.
Эта возможность перестает быть как таковая, но переходит в неизбежность
смерти лишь
силою первородного греха» (Вестник РХД.
Болезнь шла быстро, приближаясь к роковому концу. Изможденное тело обессилело в борьбе с надвигающеюся
силою смерти, и лишь живой дух боролся до конца, временно даже оставаясь победителем. Во время этих побед — коротких промежутков — Александр Васильевич, по-видимому, поправлялся, его поднимали с постели, сажали в большое кресло на колесах и возили по комнате.
Неточные совпадения
Он страдал тоже от мысли: зачем он тогда себя не убил? Зачем он стоял тогда над рекой и предпочел явку с повинною? Неужели такая
сила в этом желании жить и так трудно одолеть его? Одолел же Свидригайлов, боявшийся
смерти?
Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как будто стала подаваться его
сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его
смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И упал он
силою и воскликнул в душевной немощи:
— Да, — говорил он задумчиво, — у тебя недостало бы
силы взглянуть стыду в глаза. Может быть, ты не испугалась бы
смерти: не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла — да?
Дворецкой мой, конюший и даже конюх и кучер, повар, крайчий, птицелов с подчиненными ему охотниками, горничные мои прислужники, тот, кто меня бреет, тот, кто чешет власы главы моея, тот, кто пыль и грязь отирает с обуви моей, о многих других не упоминая, равняются или председают служащим отечеству
силами своими душевными и телесными, не щадя ради отечества ни здравия своего, ни крови, возлюбляя даже
смерть ради славы государства.
Смерть, неизбежный конец всего, в первый раз с неотразимою
силой представилась ему.