Неточные совпадения
Ведь и
дитя, вышедшее вне себя в безумии, не узнает
своего отца; кто же научился узнавать самого себя, будет знать и откуда он».
Две бездны в душе человека: глухое ничто, адское подполье, и Божье небо, запечатлевшее образ Господен. Ведома ему боль бессилия, бездарности: стыдясь нищеты
своей, брезгливо изнемогает он в завистливом и душном подполье. Но любовь спасающая дает крылья гениальности, она научает стать бедняком Божьим, забыть
свое я, зато постигнуть безмерную одаренность травки, воробья, каждого творения Божия. Она научает всему радоваться как
дитя, благодарить как сын.
Великая Матерь, земля сырая! в тебе мы родимся, тобою кормимся, тебя осязаем ногами
своими, в тебя возвращаемся.
Дети земли, любите матерь
свою, целуйте ее исступленно, обливайте ее слезами
своими, орошайте потом, напойте кровью, насыщайте ее костями
своими! Ибо ничто не погибает в ней, все хранит она в себе, немая память мира, всему дает жизнь и плод. Кто не любит землю, не чувствует ее материнства, тот — раб и изгой, жалкий бунтовщик против матери, исчадие небытия.
Мы не только чада неба, но и
дети земли, у нас есть
своя собственная мать, которая заслоняет нас собой от всепопаляющего огня Абсолютного и рождае, нас к самобытности тварного бытия.
Философия монизма, признающая только Единое как в себе замкнутую субстанцию, не знает материнства (а потому не знает, конечно, и отцовства): для нее ничего не рождается к бытию, и яростный, всепожирающий Кронос вечно поедает
детей своих, вновь возвращает в себя
свое семя, не давая ему излиться плодотворящим дождем на жаждущее оплодотворения ничто.
Завистливый Хронос ревниво пожирает
детей своих, все умерщвляя, обесценивая, низвергая; жизнь есть какое-то торжество всеобщего умирания.
Дети в
своем мышлении являются выше или ниже логического разума, но во всяком случае вне его, и тем не менее сам воплотившийся Логос мира указал в них норму совершенного бытия, «ибо им принадлежит Царствие Божие» [Точнее: «ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19:14).
Так как они, очевидно, радовались
своему самовластию (αΟτεξουσίαν), много пользуясь свободой движения за себя самих (παρ αυτών), они взяли противоположное направление и удалились весьма далеко и утратили познание, что сами они оттуда (как
дети, отделившиеся от отцов и много времени проведшие вдали, не знают ни отца, ни себя)» (Enn. V, lib. I, cap. I).
Ведь даже и теперь
дети, еще сохраняющие на себе отблеск Эдема, в зверях имеют нередко лучших друзей
своих.
Изумительный мастер свидетельствует
своим прозрением, что Адам никогда не существовал без Евы и
детей своих, — того многоипостасного человечества, отцом которого был, и девственный юноша есть уже in potentia муж и отец.
При рождении нового
ребенка вдруг становится ясным и достоверным, что вновь родившийся на самом деле всегда существовал у
своих родителей, извечно с ними, и даже не может быть представлен для них несуществующим [И для этого чувства находится многое объясненным в учении А. Н. Шмидт.].
Человек, умирающий без
детей, несет суд
своей душе, потому что она не может подняться до высшего мира, до ступени Иосифа, где находится «Древо Мудрости».
Не упраздняясь в священном и таинственном существе
своем, они изменяются по состоянию
своему: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей, в болезни будешь рождать
детей, и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (3:16).
«Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божий. Потому что вы не приняли Духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли духа усыновлений, которым взываем: Авва, Отче! Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы —
дети Божий» (Рим. 8:12-4). «А как вы сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына
Своего, вопиющего: Авва, Отче!» (Гал. 4:3–6), а от небесного Отца «именуется всякое отечество на небесах и на земле» (Ефес. 3:15).
Смена поколений, во образе коей только и существует теперь единое человечество, представляет собой, конечно, некое пожирание
детьми отцов,
своего рода dance macabre, пляску смерти, но именно в чередовании поколений возникает история как конкретное время.
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы // Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою
дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный
своим соседом, //
Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает //
Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора,
дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в
своей постеле // Скончался б посреди
детей, // Плаксивых баб и лекарей.
С
своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С
детьми всех возрастов, считая // От тридцати до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.