Неточные совпадения
«Кажется, впервые за все время существования
русской церкви, — писал впоследствии Булгаков, — в недрах ее самой, а не Византии возник серьезный догматический вопрос, требующий серьезного догматического обсуждения, — о почитании
имени Божия.
Булгаков по поводу имясловия написал статью «Афонское дело» (
Русская мысль. 1913. № 9), а позднее (в 1920 г.) монографию «Философия
имени» (Париж, 1953).], помимо общего своего богословского смысла, является в некотором роде трансцендентальным условием молитвы, конституирующим возможность религиозного опыта.
Это сеть религиозное декадентство, импрессионизм, который может прийтись по вкусу разве только любителям «мистического анархизма» [Направление в
русском символизме, связанное с
именем Г. И. Чулкова (1879–1939), книга которого «Мистический символизм» вышла в С. — Петербурге в 1906 г. со вступительной статьей В. И. Иванова «Неприятие мира».
Григорий отрицает всякий реализм понятий —
имен и превращает их (подобно теперешним «имеборцам» [Представители течения в
русской православной церкви, противоположного «имяславюо» (см. прим. 63 к «Введению»).
Чтоб сложиться такому характеру, может быть, нужны были и такие смешанные элементы, из каких сложился Штольц. Деятели издавна отливались у нас в пять, шесть стереотипных форм, лениво, вполглаза глядя вокруг, прикладывали руку к общественной машине и с дремотой двигали ее по обычной колее, ставя ногу в оставленный предшественником след. Но вот глаза очнулись от дремоты, послышались бойкие, широкие шаги, живые голоса… Сколько Штольцев должно явиться под
русскими именами!
Сами якуты, затрудняясь названием многих занесенных русскими предметов, называют их
русскими именами, которые и вошли навсегда в состав якутского языка.
Неточные совпадения
Нынче поутру зашел ко мне доктор; его
имя Вернер, но он
русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец.
Эх! эх! придет ли времечко, // Когда (приди, желанное!..) // Дадут понять крестьянину, // Что розь портрет портретику, // Что книга книге розь? // Когда мужик не Блюхера // И не милорда глупого — // Белинского и Гоголя // С базара понесет? // Ой люди, люди
русские! // Крестьяне православные! // Слыхали ли когда-нибудь // Вы эти
имена? // То
имена великие, // Носили их, прославили // Заступники народные! // Вот вам бы их портретики // Повесить в ваших горенках, // Их книги прочитать…
Собравшись с силами, заговорил он о Москве, о товарищах, о Пушкине, о театре, о
русской литературе; вспоминал наши пирушки, жаркие прения нашего кружка, с сожалением произнес
имена двух-трех умерших приятелей…
— Вот еще что вздумал? Еврей… а
русские обычаи! Эй! кто там? Возьми лошадь, сведи на конюшню. Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю. И знай:
имя ему — Малек-Адель!
Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался
русским, а носил иностранное
имя.