Неточные совпадения
Хлыстовство соблазняется божественностью мира и человека: антропология подменяется антрополатрией [Т. е. обожествление человека (от греч. antropos — человек и latreia — почитание, служение).], молитва — радением или медитацией, око
веры — интеллектом, таинство — экстазом,
религия мистикой.
Не говоря уже о многочисленных представителях слепого, фанатического атеизма, у которых практическое отношение к
религии выражается в ненависти к ней (ecrasez Finfame) [«Раздавите гадину!» (фр.) — слова Вольтера по поводу католической церкви.], здесь в первую очередь следует назвать представителей немецкого идеализма Фихте (периода Atheismusstreit) [«Спор об атеизме» (нем.) — так называется литературный скандал, разразившийся в Иене в 1799 г. по поводу статьи И. Г. Фихте «Об основании нашей
веры в божественное управление миром», опубликованной в 1798 г. в редактируемом Фихте «Философском журнале».
Нет ничего в
вере, чего бы не было раньше в ощущении (лат.) — парафраз известной формулы сенсуалистов: «Нет ничего в сознании… etc.». (под последним Мюллер разумеет опытный характер
религии, хотя, конечно, этот опыт и отличается от чувственного).].
Обычно это религиозное опознание называется
верой, которая и получает поэтому столь центральное значение в гносеологии
религии: анализ природы
веры есть своего рода «критика религиозного разума».
Вера, на которой утверждается
религия, не может ограничиваться субъективным настроением, «Богом в душе», она утверждает, что Бог есть, как трансцендентное, есть вне меня и лишь потому есть во мне [Понятие «есть» в применении к Богу употребляется здесь только в предварительном и условном значении, в противопоставлении субъективизму.
Квакеры — разновидность протестантизма, основанная английским ремесленником Джорджем Фоксом (1624–1691); квакеры отрицают религиозные обряды, таинства, не признают церковной иерархии и духовенства.] и им подобными представителями сродных им антидогматических и анархических течений в
религии), что только реальное содержание наличного религиозного опыта или личного откровения составляет предмет
веры, всякое же предание, письменное или устное, литургическое или обрядовое, как таковое, уже противоречит живой
вере.
Насколько трансцендентное есть «трансцендентальный объект
религии», настолько же
вера есть неустранимая и непревосходимая ее основа.
И этот незримо совершающийся в душе жертвенный акт, непрерывная жертва
веры, которая говорит неподвижной каменной горе: ввергнись в море, и говорит не для эксперимента, а лишь потому, что не существует для нее эта каменность и неподвижность мира, — такая
вера есть первичный, ничем не заменимый акт, и лишь он придает
религии ореол трагической, жертвенной, вольной отдачи себя Богу.
Поэтому
религия с своими несовершенными формами «представления» и
веры есть также лишь ступень развития его самосознания, которая должна быть превзойдена, притом именно в философии.
Религия без науки в чем-то ущербна, но тем не менее остается непоколебимой
верой: наука возвышает любую
веру и превращает ее в очевидность (нем.).].
Отсюда и такое исповедание
веры, которое, собственно говоря, есть чистый атеизм, эмоционально окрашенный религиозностью, — под этим исповеданием легко могут подписаться и Геккель, и Оствальд, и «союз монистов» [«Союз монистов» был основан в 1906 г. Э. Геккелем; «Союз» ставил своей целью борьбу с
религией и пропаганду материализма.
«Для эпох неудержимого упадка определенной
религии характерно, что исполнения религиозного искусства процветают здесь как никогда при иных обстоятельствах, между тем как творческая способность к созданию религиозных произведений подлинного величия и настоящей глубины угасает вместе с неомрачимым доверием и непоколебимой силой
веры.
Здесь мы имели в виду лишь отличить и противопоставить учение о чувстве как основе
религии учению о
вере, причем главное отличие первого мы видим в субъективности, бесформенности, аморфности религиозного чувства, его алогичности, переходящей в антилогичность, в его адогматизме и религиозной слепоте.
Если Шлейермахер областью
религии признает чувство вообще, то Кант за таковую область считает моральное чувство, которое и является органом
веры.
Религиозный имманентизм, к которому и сводится сущность психологизма в
религии, враждебно направляется против
веры в трансцендентного Бога и тем самым уничтожает своеобразную природу
религии, подвергая при этом ложному и насильственному истолкованию основные религиозные понятия.
Эту универсальную природу
религии часто не понимают социологи, которые полагают, что человечество социализируется политическим, правовым, хозяйственным общением, и не замечают при этом, что ранее, чем возникают все эти частные соединения, для того чтобы они стали возможны, человечество уже должно быть скреплено и цементировано
религией, и если народность есть естественная основа государства и хозяйства, то самая народность есть прежде всего именно
вера.
Зачинатель новой
религии полагает свой личный религиозный опыт в ее основу, затем этот последний обрастает созвучным соборным опытом ее последователей, каждый религиозно живой человек приносит камешек за камешком для этого здания, коллективность перерождается в кафоличность, переплавляется в церковность, возникает
религия, «
вера».
Религиозный опыт каждого отдельного человека не дает ощутить всю полноту
религии, однако обычно бывает достаточно живого касания к религиозной реальности, которое дается
верою, в одном только месте, и тогда принимается, как постулат, как надежда, как путь, и все остальное содержание
религии, все ее обетования.
Вообще, миф завладевает всеми искусствами для своей реализации, так что писаное слово, книга, есть в действительности лишь одно из многих средств для выражения содержания
веры (и здесь выясняется религиозная ограниченность протестантизма, который во всем церковном предании признает только книгу, хочет быть «Buch-Religion» [Книжная
религия (нем.).]).
Таким образом установляется принципиальная возможность и даже необходимость «символа
веры» [Краткое изложение основ вероучения, главных догматов какой-либо
религии.
Ведь религиозная
вера и мифотворчество не может же быть упразднено в своей области какой-либо философемой, и
религия существует с большим достоинством вне всякой философии, нежели с несвободной, а потому и неискренней философией, которая как будто хочет показать своей «апологетикой», что сама
религия нуждается в апологии, задача апологетики, возомнившей себя религиозной философией, есть поэтому вообще ложная задача, одинаково недостойная и
религии, и философии, ибо в ней соединяется отсутствие религиозной
веры и свободного философского духа.
Можно, однако, поставить вопрос: если в мифе
религия имеет откровение самой Истины, доступное оку
веры, то какое же значение имеет еще философствование о том же?
И пусть не указывают на то, что религиозной философии почти не было в классическую эпоху
религии — в век первохристианства, ибо эта короткая пора первой
веры и радости, озаренная Пятидесятницей [В день Пятидесятницы совершилось сошествие Св.
К счастью, дело обстоит наоборот:
религия не утверждается на рассудочном постижении, она стоит в самой себе, и, напротив, для нее указанная антиномия как раз создает постоянный и незаменимый импульс, она есть нерв
религии, придает ей глубину и движение и, хотя и неразрешимая, она постоянно разрешаема в религиозной жизни, вновь и вновь переживаясь как источник религиозных озарений в пламени
веры.
При свете христианской
веры могут получать справедливую оценку те истины, которые наличествуют в догматических учениях нехристианских
религий, и те черты подлинного благочестия, которые присущи их культу. Но и для такого признания совсем не нужно стремиться во что бы то ни стало устроить какой-то религиозный волапюк или установить междурелигиозное эсперанто.
Вера Израиля потому уже не была
религией благого и милующего Отца всех людей, что она не могла и не хотела быть всенародной и сверхнародной.
Между прочим, нельзя не поражаться близостью основного и наиболее интимного мотива федоровской
религии; религиозной любви к умершим отцам, к существу египетской
религии, которая вся вырастает из почитания мертвых: весь ее культ и ритуал есть разросшийся похоронный обряд [Египетская
религия основана на
вере в загробное существование и воскресение для новой жизни за гробом, причем культ богов и умерших Озириса и Озирисов (ибо всякий умерший рассматривался как ипостась Озириса) сливается в один ритуал.
Неточные совпадения
Манере Туробоева говорить Клим завидовал почти до ненависти к нему. Туробоев называл идеи «девицами духовного сословия», утверждал, что «гуманитарные идеи требуют чувства
веры значительно больше, чем церковные, потому что гуманизм есть испорченная
религия». Самгин огорчался: почему он не умеет так легко толковать прочитанные книги?
Разговорам ее о
религии он не придавал значения, считая это «системой фраз»; украшаясь этими фразами, Марина скрывает в их необычности что-то более значительное, настоящее свое оружие самозащиты; в силу этого оружия она верит, и этой
верой объясняется ее спокойное отношение к действительности, властное — к людям. Но — каково же это оружие?
К
религии он относился так же отрицательно, как и к существующему экономическому устройству. Поняв нелепость
веры, в которой он вырос, и с усилием и сначала страхом, а потом с восторгом освободившись от нее, он, как бы в возмездие за тот обман, в котором держали его и его предков, не уставал ядовито и озлобленно смеяться над попами и над религиозными догматами.
Главная же причина кризиса христианства и кризиса общества и упадка
веры — в понимании христианства исключительно как
религии личного спасения.
Но это значение уже, так сказать, мистическое, которое я не понимаю умом, а могу принять лишь
верой, или, вернее сказать, на
веру, подобно многому другому, чего не понимаю, но чему
религия повелевает мне, однако же, верить.