Неточные совпадения
Мне казалось, — кажется и теперь, через много лет спустя, — что
Бог и не хотел от меня легкого примирения, ибо я должен был
принять орудие в сердце.
Выражение, что
Бог правит миром как разум, было бы неразумно, если бы мы не
принимали, что оно относится и к религии и что божественный дух действует в определении и образовании последней…
Иначе говоря, Абсолютное трансцендентное полагает Себя
Богом, а следовательно,
принимает в Себя различение
Бога и мира, и в нем человека.
Система религиозного монизма может
принимать различные очертания в зависимости от того, в каком смысле разрешается вопрос о происхождении множественности, —
бога и мира, — в едином Ничто.
«Я прошу вас, — резюмирует Шеллинг, — считать установленным следующее: 1) Существо того, что Н. 3. называет Сыном, есть вечно в
Боге и как поглощенное в actus purissimus божественной жизни, само с
Богом, θεός. 2) С того момента (von da), как Отец усматривает в образах своего бытия возможность другого бытия, или того момента, как ему эти образы являются как потенции, т. е., стало быть, от вечности, с того момента как он есть Отец, вторая потенция представляется ему как будущий Сын, он, стало быть, уже имеет в ней будущего Сына, которого он в ней наперед познает, в котором он собственно
принимает план (Vorsatz) мира.
Присутствие
Бога в твари, вечность во временности, нужно понимать как теофанию, преломление в призме времени вечно сущего, которое посылает свет и тепло всему, подобно солнцу, само ни в чем не нуждаясь, ничего не
принимая и не теряя.
Понятие Jungfrau Sophia резко отличается внеполовым, точнее, полувраждебным характером: вообще вся система Беме отмечена отсутствием эротизма и типической для германства безженностью (которая дошла до апогея в гроссмейстере германской философии Канте). «Die Bildniss ist in Gott eine ewige Jungfrau in der Weisheit Gottes gewesen, nicht eine Frau, auch kein Mann, aber sie ist beides gewesen; wie auch Adam beides war vor seiner Herren, welche bedeitet den irdischen Menschen, darzu tierisch» [Образы Божий, которые
принимает вечная Дева в качестве мудрости
Бога, не есть ни мужчина, ни женщина, но и то и другое; как и Адам был и тем и другим перед своим Господом, чем отличался смертный человек от животного (нем.).] [Ib., Cap.
Богородицы, вело благодатное строительство Церкви ветхозаветной, в чистоте Богоматери сосредоточилась вся ветхозаветная — благодатная и природная святость, человеческое естество приуготовилось и приукрасилось, чтобы
принять в себя
Бога.
Евангелие Иоанна различает двоякое рождение: «От плоти и крови и похоти мужа» [«Тем, которые
приняли Его… дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от
Бога родились» (Ин. 1:12–13).] и от
Бога; второе рождение дает «власть быть сынами Божиими».
Ангелы же не имеют сопряженного тела (συνεξευγμένον σώμα ουκ εχουσι), почему не имеют его и в подчинении уму» (с. 1165). «Духовная природа ангелов не имеет такой же энергии жизни, ибо она не получила образованного
Богом из земли тела с тем, чтобы
принять для этого и жизнетворящую силу» (col. 1140).
Отвращаясь от
Бога, человек обращает лицо к миру, к творению, впадает в однобокий космизм («имманентизм») [См.
прим. 9 к «От автора».]; он жаждет уже только мира, а не
Бога, совершает измену любви божественной.
Усилие человека прорваться до
Бога было здесь напряженней и, главное, отчаяннее, чем в иудео-христианстве, где воздвигнута была лестница Иаковля [См.
прим. 69 к «Введению».].
Недаром же обнаружилось в полноту времен, что язычники оказались более готовы
принять Христа, чем иудеи, ибо больше Его жаждали и ждали: блудный сын давно уже тосковал и томился по родному дому [Поэтому и понятно появление в язычестве таких лиц, как Корнелий сотник, «благочестивый, боящийся
Бога со всем домом своим, творивший много милостыни и всегда молившийся
Богу» (Деян. ап. 10:2).
2:6-10: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным
Богу, но уничижил самого себя,
приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став, как человек; смирил себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной.
«Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божий. Потому что вы не
приняли Духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но
приняли духа усыновлений, которым взываем: Авва, Отче! Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий» (Рим. 8:12-4). «А как вы сыны, то
Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: Авва, Отче!» (Гал. 4:3–6), а от небесного Отца «именуется всякое отечество на небесах и на земле» (Ефес. 3:15).
Бог творческим актом изводит души из места их упокоения, оживляет их, давая им силу особым образом
принимать участие в жизни, «царствовать», т. е. направлять ее, будучи в то же время «священниками
Бога и Христа».
См.
прим. 19 к «Отделу второму»: «они хитрили, и
Бог хитрил, но
Бог самый искусный из хитрецов» (Гл. 3, «Семейство Имрана», 47).], ибо цель ее не в ней, а за ее пределами, — туда зовет и нудит историческая стихия.
Творческим усилием здесь является напряжение всех сил духовного существа в одном порыве к
Богу: transcende te ipsum [См.
прим. 52 к «Введению».].
То, что пророк
принимает от
Бога, должно быть им творчески воплощено в слове, пересказано, и в этом смысле и боговдохновенные писания пророков есть все-таки род литературного творчества.
Ибо человек не может быть спасен насильно и облагодетельствован против воли: недостаточно прощения от
Бога, необходима готовность
принять это прощение, т. е. покаяние.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня,
примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради
Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой
примут нас.
— Сохрани
бог подличать! — сказал Чичиков и перекрестился. — Подействовать словом увещания, как благоразумный посредник, но подличать… Извините, Андрей Иванович, за мое доброе желанье и преданность, я даже не ожидал, чтобы слова <мои>
принимали вы в таком обидном смысле!
— Да уж в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите
принять в последний раз.
— Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!..
Принимай их после этого в порядочный дом! Слава
Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.