Неточные совпадения
И в буддизме ничто есть 1) абсолютное основание
мира, именно положительная причина полагающей
мир иллюзии, 2) абсолютное существо (хотя и ничто), которое лежит в основе феноменального
мира, 3) абсолютная цель
мира, к которой стремится мировой процесс и в котором он находит абсолютное искупление и 4) носитель и источник религиозно-нравственного миропорядка, который
представляет единственно истинное и постоянное в иллюзии и лишь который делает иллюзорный мировой процесс действительным процессом спасения.
Мир (или
миры) для него
представляет собой реальную эволюцию самого божества; божество включено здесь в механизм
мира и доступно раскрытию и постижению методическим, закономерным путем, хотя для него требуются иные методы, нежели для изучения, напр.,
мира микроскопического.
Бог не есть трансцендентное, как многие себе
представляют, он есть имманентное, т. е. трансцендентное, ставшее содержанием разума (нем.).] в некоторой догматической определенности, то, очевидно, должен быть мост, оба
мира соединяющий; должны быть письмена, которыми начертываются божественные откровения, и язык, на котором они могут быть высказаны.
Учение Платона об идеях, вершиной которых является идея Блага, само Божество, необходимо имеет два аспекта, вверх и вниз: идеи имеют самосущее бытие в «умном месте»,
представляя собой нечто трансцендентное мировому бытию, как быванию, но они же его собой обосновывают, бытие причастно им, а они бытию, между двумя
мирами существует неразрывная связь — причины и следствия, основы и произведения, эроса и его предмета и т. д.
Так как все
представляет собой энергию Единого абсолютного лишь на разных ступенях совершенства, то по отношению к
миру эта система, по справедливой характеристике Целлера [Zeller.
Между Абсолютным и относительным пролегает грань творческого да будет, и поэтому
мир не
представляет собой пассивного истечения эманации Абсолютного, как бы пены на переполненной чаше, но есть творчески, инициативно направленная и осуществленная эманация [Иногда различие между творением и эманацией пытаются связывать с противоположностью свободы и необходимости в Боге.
Здесь мы непосредственно упираемся в космологическую антиномию, которая
представляет собой как бы водораздел: от этого гребня идут в обе стороны скаты — как к пантеистическому монизму, так и к манихейскому дуализму, принимающему, рядом с Богом, противобога, демиурга, самостоятельное (и злое) начало
мира.
Однако это возражение было бы неотразимо лишь в том случае, если бы
мир идей
представлял собою самодовлеющую божественную сущность, сонм богов без единого Бога.
Учение Мальбранша, несомненно, очень глубокое и правильное, по своему устремлению
представляет собой как бы доказательство от противного в пользу гносеологии софийной.] есть только одна из проблем, входящих в состав общего вопроса о софийности
мира.
Здесь возникает основной, можно сказать даже роковой, вопрос софийной космологии, в сущности, поставленный уже Аристотелем: что же
представляет собой этот
мир, как не бессмысленное и ненужное повторение
мира идей, его удвоение? В чем состоит творческий акт, которым создается
мир как нечто новое?
Наш
мир, и с его материей,
представляет ниспадение или низшую ступень высшего
мира, но при этом он его воспроизводит и отражает; а потому и материя должна быть в обоих
мирах, иначе говоря, материя нашего
мира должна иметь себе параллель и в высшем
мире.
Вот почему проблема реальности внешнего
мира представляет такой тяжелый крест для идеалистической философии, ибо эта реальность недоказуема мыслительными средствами, она только ощутима чувственностью, и в этом же состоит причина нерасторжимости логического и алогического начал, столь характерной для всего бытия.
Мир до грехопадения и
представлял собою такую безгрешную потенциальность софийности, метафизическую «землю», на которой мог произрасти Эдем.
Если бы он
представлял собою лишь «игру» божественного творчества, творение было бы только актом всемогущества Божия, которое вольно манием своим созидать и разрушать
миры.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом
мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной жизни Спасителя
представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Получается чудовищный подмен, имевший роковые последствия для всего христианского
мира [Любопытно, что наибольшую аналогию католичеству в этом отношении
представляет ислам с его идеей теократического халифата, в котором глава государства является вместе с тем и наместником пророка и потому соединяет в себе полноту светской и духовной власти.
Поэтому можно сказать, что и ада онтологически нет, он не оскверняет собой Божьего
мира,
представляя лишь метафизическое место небытия.
Неточные совпадения
Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого
мира, в котором он жил, он
представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное.
Он должен
представить оружие и отвечать за
мир и безопасность в его владениях, за доброе поведение гаикского племени и за исполнение взятых им на себя обязательств, также повелений королевы.
Понимая всю важность этих вопросов, издатель настоящей летописи считает возможным ответить на них нижеследующее: история города Глупова прежде всего
представляет собой
мир чудес, отвергать который можно лишь тогда, когда отвергается существование чудес вообще.
Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай:
представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец
мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
Ну так
представь же себе, что в окончательном результате я
мира этого Божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе.