Неточные совпадения
Основное переживание религии, встреча с Богом, обладает (
по крайней
мере на вершинных своих точках) такой победной силой, такой пламенной убедительностью, которая далеко позади оставляет всякую иную очевидность.
Трансцендентное есть,
по меньшей
мере, некоторая пограничная область для имманентного, его предел.
Это отразилось и на словоупотреблении,
по крайней
мере, русского языка, зовущего религию верой.
Здесь нет полярности трансцендентного и имманентного, нет места сверхлогическому откровению, сверхзнанию или незнанию
меры, ее «docta ignorantia» [Ученое незнание (лат.).] (
по выражению Николая Кузанского), здесь нет тайны ни на небе, ни на земле, ибо человек держит в руках своих начало смыкающейся цепи абсолютного, точнее, он сам есть ее звено.
И теперь, когда христианская церковь расколота,
по крайней
мере, на две части, значит ли это, что вовсе не может быть провозглашена кафолическая истина, хотя теперь внешне и не возможен вселенский собор?
Конкретные черты религии установляются ее положительным содержанием, точнее — тем откровением, которое она содержит (или,
по крайней
мере, считает, что содержит).
Ибо что постигнуто разумом, то имеющему не вовсе поврежденный слух и тупой ум объяснит, может быть, и слово, если не вполне достаточно, то,
по крайней
мере, слабо.
Божество
по благодати открывается человеку в
меру способности отдельного духа, но сама «пресущественная беспредельность лежит выше сущности (трансцендентна ей); выше умов превышающее ум единство; недоступно всякому рассуждению единое, превосходящее рассуждение; неизреченное для всякого слова благо превыше слова; единство, единящее всякое единство, и пресущественная сущность, и ум, недоступный уму, и слово неизрекаемое, бессловность, безразумность и безымянность, не соответствующая ничему из сущего; виновное в бытии всего, само не будучи сущим, как трансцендентное всякой сущности» (ib.).
Соловьев явно смешивает или,
по крайней
мере, недостаточно различает Бога, как НЕ-что отрицательного богословия, и Бога, раскрывающегося в мире [Вот типичное смешение: «Мы обозначим этот фазис абсолютно сущего как Эн-соф или Бог-Отец (прабог)» (I, 347).
В том-то и дело, что Беме,
по крайней
мере, в такой же
мере был Denker и Grübler, насколько и Seher, иначе становится непонятным не только внутренний, но даже и внешний характер его трактатов.
Не впадаем в смерный грех, ибо и добродетельны в
меру, и порочны
по мелочам, безнадежно рассудительны и невозмутимо трезвы.
Поэтому ей нельзя приписывать даже и предиката бытия в том,
по крайней
мере, смысле, в каком мы приписываем его тварному миру, хотя она есть непосредственная основа тварного мира.
Оно глубоко правдиво, ибо все люди, действительно, находятся
по отношению к своему телу в положении «Золушки» или «Гадкого утенка», все они в большей или меньшей
мере тоскуют
по своим эдемским телам, облеченным красотой и софийной славой.
Вещал древле Гераклит Темный: «Идя к пределам души, не отыщешь их и весь пройдя путь, столь глубока ее
мера» — ψυχής πείρατα ίων ουκ αν έξεύροιο, πασαν έπιπορευόμενος όδόν ούτω βαθύν λόγον έχει [Афоризм Гераклита в передаче Диогена Лаэртского: «Границ души тебе не отыскать,
по какому бы пути ты ни пошел: столь глубока ее
мера» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. С. 231).].
Духовно-телесное соединение двух в одну плоть, как оно дано в норме творения и как оно хотя бы слабо, но все же предощущается в браке в
меру духовного возраста супругов, связано в то же время и с чувством разъединения, убийства, тоски
по утрате чего-то дорогого и чистого.
По-видимому, нельзя говорить об истории ангелов,
по крайней
мере в человеческом смысле «времен и сроков»; скорее здесь уместно думать о молниеносном свершении, последствия которого осуществляются во времени.
Адам и Ева, ощутившие друг друга как муж и жена, двое в одну плоть, находились в состоянии гармонии и девственности. Они были свободны от злой и жгучей похоти, были как женатые дети, которых соединение являлось бы данью чистой чувственности, освящаемой их духовным союзом. Они, будучи мужем и женой,
по крайней
мере в предназначении, не становились от этого самцом и самкою, которых Адам видел в животном мире: «и были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (2:25).
Уже тем, что Ева услышала вопрос змея и на него ответила, она засвидетельствовала, что находится,
по крайней
мере, в тот момент вне любви Божьей и Бог для нее есть лишь чуждый повелитель, «хозяин», которого она пыталась в
меру своего уменья защитить и оправдать в его образе действий.
Таким исканием является и язычество, которое содержит в себе или,
по крайней
мере, может содержать положительное знание о Боге, некое о Нем откровение.
Но при таком истолковании все-таки остается не отвеченным наиболее здесь интересный вопрос: почему языческие божества не остаются бесполыми или,
по крайней
мере, почему в одних случаях утверждается женский элемент, в других же мужской?
Если ограничиваться только открытым и нам уже ведомым, то мы можем назвать
по крайней
мере одну из тех религиозных истин, явное предчувствие которых имелось в язычестве, именно почитание божественного материнства.
Порча и растление, при отсутствии смерти, с течением времени овладели бы человеческой жизнью настолько, что никакая праведность не могла бы оградиться от его влияния: греховному человечеству, наделенному даром бессмертия, угрожало превращение в дьяволов или,
по крайней
мере, приближение к тому совершенству во зле, которое присуще лишь отцу лжи и его клевретам.
Но вместе с тем она не принадлежит человечеству, ибо
по значению абсолютно превышает
меру ему доступного, быв принесена самим Богом, который, будучи He-человеком, в то же время стал и совершенным Человеком.
Из того изображения Страшного суда, которое дается в Евангелии (Мф. 25:31–46), явствует, что все человечество будет судимо
по некоторой имманентной норме человечности, которая вместе с тем окажется и
мерой Христовой.
Рассматривая и ее как отвлеченное время, мы, в сущности, не встречаем логических препятствий к тому, чтобы раздвинуть это время в бесконечность,
по крайней
мере со стороны будущего, ибо это отвлеченное время ведь не знает смерти, представляющей собой как бы конец самого времени.
Оно стремится стать не только одной из сторон жизни, но единственной или,
по крайней
мере, определяющей, не признавая над собой никакого внехозяйственного или сверххозяйственного суда.
Очевидно, что вторая задача подчинена первой или,
по крайней
мере, не может быть разрешена отдельно от первой.
Воскрешение мертвых, поставленное как предельная цель для хозяйственной воли, есть вообще ложная задача, ибо в ней в плоскости временности ставится то, что находится за временем,
по крайней
мере этим временем нашего зона.
Здесь речь идет о каком-то предварительном, «первом» воскресении, которое хотя и освобождает от «смерти второй», т. е. от окончательного отвержения, но, очевидно, лишь предваряет общее воскресение и качественно от него как-то отличается,
по крайней
мере от него не изъемлются имевшие часть в воскресении первом.
Поэтому область софиургии не совпадает с искусством,
по крайней
мере, понимаемом в общепринятом смысле.
Искусство во всяком случае сохранит главное свое приобретение, сделанное в эпоху «секуляризации», — свою полнейшую свободу и автономию: принося к алтарю, в ограду церковную, жертву своих вдохновений, оно отнюдь не становится гетерономным, не ограничивает себя, преднамеренно замыкаясь в области культа, но сохраняет широту своего диапазона,
по крайней
мере как возможность.
Возврата к чистому искусству с эстетической успокоенностью и ограниченностью уже нет,
по крайней
мере, вне духовного застоя или реакции [Для рассматриваемого здесь вопроса в высшей степени показательно и поучительно явление А. Н.
Для христианства в социальной области нет ни безусловного зла, ни безусловного добра, как они существуют здесь для гуманизма, а поэтому ни одна из
мер гуманности, осуществляемых усилиями прогресса, не имеет для него безусловной ценности сама
по себе — ни отмена рабства, ни падение крепостного права, ни всякая конституция и «свободы».
Всякие же частные
меры, рассматриваемые в категории средств, могут быть обсуждаемы лишь
по мотивам целесообразности, почему и не может быть начертано единой и неизменной социальной политики христианства (нельзя, напр., сказать, чтобы христианство само
по себе было против социализма, как хозяйственного строя, или же за него).
Оба вида «вечности», очевидно, должны отличаться между собою
по крайней
мере настолько же, насколько отличны Творец и тварность, Божие всемогущество и тварная свобода.
В одной из последних своих работ, «Софиология смерти», Булгаков писал: «Если смерти Бог не сотворил, то это значит, что в человеке
по сотворении заложена
по крайней
мере возможность бессмертия и отсутствует необходимость смерти.
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа
по крайней
мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? //
По крайней
мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.
Он был любим…
по крайней
мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Среди поклонников послушных // Других причудниц я видал, // Самолюбиво равнодушных // Для вздохов страстных и похвал. // И что ж нашел я с изумленьем? // Они, суровым поведеньем // Пугая робкую любовь, // Ее привлечь умели вновь, //
По крайней
мере сожаленьем, //
По крайней
мере звук речей // Казался иногда нежней, // И с легковерным ослепленьем // Опять любовник молодой // Бежал за милой суетой.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без
меры,
по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».