Неточные совпадения
Если бы люди веры стали рассказывать о себе, что они видели и узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребен и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм не может быть до конца убежден, ибо сомнение есть его стихия, он может быть только уничтожен, уничтожить
же его властен Бог Своим явлением, и не нам определять пути Его или объяснять,
почему и когда Он открывается. Но знаем достоверно, что может Он это сделать и делает…
Кто не хочет принять здесь единственно простой и естественной (но почему-либо для него метафизически недопустимой) гипотезы религиозного реализма, тот должен противопоставить ей теорию массовых галлюцинаций и иллюзий или
же… «выдумки жрецов»!
Первая совершенно лишена философского эроса и quasi-философскими средствами стремится к достижению вовсе не философской, но религиозно-практической цели,
почему она не философична, но полемична и прагматична по самому своему существу; догматическое
же богословие вовсе не есть философское исследование догматов, даже если оно и пользуется в своем изложении философией, но есть лишь их инвентаризация.
В системе
же Гегеля самораскрытие Божества совершается в логическом мышлении, причем в сущности своей это мышление есть и самомышление Божества,
почему Божество является имманентным миру-мышлению.
Зачем и
почему происходит эта эманация мира из единого Ничто, на это не может быть ответа, и не находим его мы и в учении Плотина: мир происходит потому, что вода не может не изливаться из переполненного сосуда, а созревший плод не отваливаться от ветки, но в то
же время мир является у Плотина местом для исправления и вразумления душ, отяжелевающих и испадающих из лона абсолютного.
Столь
же в бемовском духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос,
почему Бог не создал всех людей таким образом, чтобы они руководствовались одним только разумом, у меня нет другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что законы природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].
Попытка во что бы то ни стало осилить рационально недомыслимую тайну Божества в мире, сделать ее понятной неизбежно ведет либо к противоречиям, либо
же к явному упрощению и снятию проблемы (как в монизме); вот
почему непротиворечивой рациональной метафизики, имеющей дело с предельными проблемами мирового бытия, никогда не бывало да и быть не может.
А для этого надо показать, в чем и
почему софийный мир в одно и то
же время есть София и от нее отличается, не есть София, какова связь между миром и Софией и пропасть, их разделяющая.
Вот
почему проблема реальности внешнего мира представляет такой тяжелый крест для идеалистической философии, ибо эта реальность недоказуема мыслительными средствами, она только ощутима чувственностью, и в этом
же состоит причина нерасторжимости логического и алогического начал, столь характерной для всего бытия.
Если
же кто затрудняется, спрашивая о способе происхождения людей, не нужно ли было для сего человеку содействие брака? то и мы спросим его о способе бытия Ангелов:
почему они составляют бесчисленные тьмы, будучи и одной сущностью и многочисленными?
Ангелы
же не имеют сопряженного тела (συνεξευγμένον σώμα ουκ εχουσι),
почему не имеют его и в подчинении уму» (с. 1165). «Духовная природа ангелов не имеет такой
же энергии жизни, ибо она не получила образованного Богом из земли тела с тем, чтобы принять для этого и жизнетворящую силу» (col. 1140).
Но при таком истолковании все-таки остается не отвеченным наиболее здесь интересный вопрос:
почему языческие божества не остаются бесполыми или, по крайней мере,
почему в одних случаях утверждается женский элемент, в других
же мужской?
Всякие
же частные меры, рассматриваемые в категории средств, могут быть обсуждаемы лишь по мотивам целесообразности,
почему и не может быть начертано единой и неизменной социальной политики христианства (нельзя, напр., сказать, чтобы христианство само по себе было против социализма, как хозяйственного строя, или
же за него).
«Да что же тут дерзкого? — спросила она себя. — Ну, если он в самом деле чувствует,
почему же не сказать?.. Однако как же это, вдруг, едва познакомился… Этого никто другой ни за что не сказал бы, увидя во второй, в третий раз женщину; да никто и не почувствовал бы так скоро любви. Это только Обломов мог…»
Неточные совпадения
«Что ж?
почему ж не проездиться? — думал между тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома
же мне делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого.
Почему ж, в самом деле, не проездиться?»
За что
же другие благоденствуют, и
почему должен я пропасть червем?
Почему у Прошки были такие большие сапоги, это можно узнать сейчас
же: у Плюшкина для всей дворни, сколько ни было ее в доме, были одни только сапоги, которые должны были всегда находиться в сенях.
Тентетников
же, как бы то ни было, читает книги, философствует, старается изъяснить себе всякие причины всего — и отчего, и
почему…
— Однако ж это обидно! что
же я такое в самом деле!
почему я непременно лгу?