— Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да
почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
Неточные совпадения
С Разумихиным
же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а был с ним сообщительнее, откровеннее.
Но
почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие мысли, когда в собственной голове его только что зародились… такие
же точно мысли?
Эти шаги послышались очень далеко, еще в самом начале лестницы, но он очень хорошо и отчетливо помнил, что с первого
же звука, тогда
же стал подозревать почему-то, что это непременно сюда, в четвертый этаж, к старухе.
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, —
почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь… Я тысячу раз точно так
же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни
же, дом Починкова, третий этаж…
Ее тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто поразило. Ему представлялось почему-то, что он все встретит точно так
же, как оставил тогда, даже, может быть, трупы на тех
же местах на полу. А теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он прошел к окну и сел на подоконник.
— Родя, Родя! Да ведь это все то
же самое, что и вчера, — горестно воскликнула Пульхерия Александровна, — и
почему ты все подлецом себя называешь, не могу я этого выносить! И вчера то
же самое…
— Да как
же мог ты выйти, коли не в бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем вышел? Для чего?.. И
почему именно тайком? Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
Разумихин тут
же сидел,
почему ж ему ничего не кажется?
— Сделайте
же одолжение, — раздражительно продолжал Раскольников, — позвольте вас просить поскорее объясниться и сообщить мне,
почему вы удостоили меня чести вашего посещения… и… и… я тороплюсь, мне некогда, я хочу со двора идти…
Но, однако, мне тотчас
же пришел в голову опять еще вопрос: что Софья Семеновна, прежде чем заметит, пожалуй, чего доброго, потеряет деньги; вот
почему я решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить, что ей положили в карман сто рублей.
— Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два раза, чтоб я к вам сюда
же пришел, то
почему вы теперь, когда я смотрел в окно с улицы, прятались и хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.
Вот
почему Софье Семеновне и назначено было явиться сегодня
же, прямо в — ую отель, где временно, с дачи, присутствует моя барыня.
— Пойдемте поскорее, — прошептал ей Свидригайлов. — Я не желаю, чтобы Родион Романыч знал о нашем свидании. Предупреждаю вас, что я с ним сидел тут недалеко, в трактире, где он отыскал меня сам, и насилу от него отвязался. Он знает почему-то о моем к вам письме и что-то подозревает. Уж, конечно, не вы ему открыли? А если не вы, так кто
же?
Он глубоко задумался о том: «каким
же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж,
почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем
же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно так, как по книге, а не иначе!»
Его
же самого не любили и избегали все. Его даже стали под конец ненавидеть —
почему? Он не знал того. Презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением те, которые были гораздо его преступнее.
Неточные совпадения
— Отчего
же? Я не вижу этого. Позволь мне думать, что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти, те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе… И истинное уважение, — сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения твои были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить ту или другую сторону и не вижу причины,
почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к жене.
Многое
же из того, что дальше говорил помещик, доказывая,
почему Россия погублена эмансипацией, показалось ему даже очень верным, для него новым и неопровержимым.
Обдумывая дальнейшие подробности, Алексей Александрович не видел даже,
почему его отношения к жене не могли оставаться такие
же почти, как и прежде.
— Да я не хочу знать! — почти вскрикнула она. — Не хочу. Раскаиваюсь я в том, что сделала? Нет, нет и нет. И если б опять то
же, сначала, то было бы то
же. Для нас, для меня и для вас, важно только одно: любим ли мы друг друга. А других нет соображений. Для чего мы живем здесь врозь и не видимся?
Почему я не могу ехать? Я тебя люблю, и мне всё равно, — сказала она по-русски, с особенным, непонятным ему блеском глаз взглянув на него, — если ты не изменился. Отчего ты не смотришь на меня?
— Ах нет! — с досадой сказал Левин, — это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован — это мы видим так
же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но
почему от этой беды бедности и необразования помогут школы, так
же непонятно, как непонятно,
почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.