Неточные совпадения
Ибо и это ничто не
есть круглый нуль, но является величиной в высшей степени положительною: именно здесь разумеется то, что существует под покрывалом Майи [В древнеиндийской философии Майа означает иллюзорность бытия; под «покрывалом Майи» скрывается истинная сущность вселенной.], которое только застилает наш взор миром явлений; это положительное ничто и составляет
подлинную, хотя и трансцендентную для нас действительность, по отношению к которой и установляется типически религиозное отношение.
Он
есть единственное и
подлинное He-я; поскольку же я (фихтевское) [То
есть «я» субъективного идеализма; «Я», порождающее из себя весь мир.
С. 16–18.] включает в себя все, весь мир, Он
есть и He-мир, причем, однако, это He-я отнюдь не полагается нашим собственным я, как у Фихте, и не
есть в этом смысле некое под-я, но
есть абсолютное и
подлинное He-я, т. е. сверх-я, выше-я.
«Ревностное и доставляющее наслаждение занятие христианским искусством не только не говорит о положительном отношении к религиозному его содержанию, напротив, свидетельствует о таком отчуждении и отдалении от его живого религиозного содержания, что уже исчезла склонность к оппозиции против связанного с ним искусства и уступила место объективному историко-эстетическому отношению» (41). «Поэтому эстетическое религиозное чувство не
есть подлинное и серьезное религиозное чувство» (39), хотя, конечно, этим не отрицается вспомогательная роль искусства для религии.
Если собрание «двух или трех верующих» ощутит себя реально кафоличным и на самом деле
будет таковым, то зерно вселенского собора тем самым уже дано, а признание его
есть дело дальнейшей церковной истории [Разве же св. Афанасий Великий с горстью своих сторонников не являлся носителем
подлинного кафолического сознания Церкви в то время, когда количественное ее большинство упорствовало в ереси?].
Искание церковности,
подлинной кафоличности составляет неустранимую черту религиозного сознания, оно же
есть искание истинной Церкви: одно неразрывно связано с другим.
В частности, Гегель хотел
быть подлинным мифотворцем в логике, ибо стремился к тому, чтобы в ней и чрез нее действовало само логическое, для человека в его субъективности или человечности пребывающее трансцендентным.
Этот мифотворческий пафос Гегеля, может
быть, лучше всего объясняет, почему он ставил философию выше религии, ибо философское ведение для него ощущалось как
подлинный миф, а философия как истинная мифология.
Догмат
есть имманентизация трансцендентного содержания религии, и это влечет за собой целый ряд ущербов, опасностей, подменов; при этой логической транскрипции мифа неизбежно зарождается схоластика (или «семинарское богословие»), т. е. рационалистическая обработка догматов, приноровление их к рассудочному мышлению, при котором нередко теряется их
подлинный вкус и аромат, а «богословие» превращается в «науку как все другие», только с своим особым предметом.
Идя этим путем, мы неизбежно приходим к апофатическому определению, что на языке сущего Божество
есть «
подлинное ничто» [Св. Максим комментирует понятие αυτό το ουδέν: «Что Бог
есть ничто (ουδέν), надо понимать в том смысле, что Он ничто (μηδέν) из существующего, ибо выше всего виновник всего, почему богословы говорят, что Бог везде и нигде.
Если мир содержится в Боге, но не
есть Бог, ибо отделен от Божества непереходимой бездной трансцендентности, то и
подлинная религия может основываться на нисхождении Божества в мир, на вольном в него вхождении, приближении к человеку, т. е. на откровении, или, иначе говоря, она необходимо является делом благодати, сверхприродного или сверхмирного действия Божества в человеке.
К слову сказать,
было бы интересной задачей для монографического исследования выяснить
подлинный тип его творчества.
Однако,
будучи питаемо им, оно имеет
подлинное бытие, хотя и не безосновное, ибо основа его в вечности, но все же реальное и самобытное, ибо здесь действует творческая сила Бога, в ничто воздвигающая мир; в миротворении, в теофании, происходит и теогония.
Вся философия, так же как и искусство эллинов,
есть умное видение этих идей или же искание этого видения, она воспламенена
подлинной любовью к Софии — недаром сама она наименовала себя φιλο-σοφία [Букв.: «любомудрие», «любовь к мудрости» (греч.).].
Однако
подлинная мысль Платона (на которую имеются намеки и раньше, напр, в «Государстве»),
была им с не допускающей сомнений ясностью договорена в столь значительном и зрелом произведении, как «Тимей».
При этом
была установлена в своей непререкаемости софийная основа всякого
подлинного бытия, а наряду с ней внесофийная или антисофийная оболочка бываний и становления, мира явлений.
Трубецкой считает явным примером антиидейности бытия, ибо по высокой структуре своей, по целесообразности своего строения они столь же взысканы Провидением, как и всякая тварь; так же лишать
подлинного бытия ихтиозавров, как сделал это Вл. Соловьев, лишь потому, что их теперь нет и что они
были так громадны и неуклюжи, едва ли
есть достаточное философское основание.
Подлинное пробуждение
есть подлинное воскресение от (οίπό) тела, а. не с (μετά) телом.
Однако от этого она не становится трансцендентальной иллюзией, ибо
есть реальное состояние некоей
подлинной реальности так же, напр., как не
есть иллюзия болезнь в организме, хотя она и не принадлежит к его существу, а
есть только его состояние.
Чувство стыда своего тела, некоторого своего безобразия, которое только сильнее подчеркивается случайными проблесками красоты, «миловидностью» «хорошеньких»,
есть одно из самых глубоких и
подлинных мистических самоощущений.
Хотя земная дева не
была подлинной Девой, в жажде превращения из небесной в божественную, она
была превращена в Деву…
Распространенность учения о триипостасности Бога в разных религиях указует на то же самое: это
суть затемненные, даже извращенные выражения
подлинного голоса триипостасности в человеческом духе.
«В язычестве посредствующая личность (Шеллинг разумеет вторую потенцию, соответствующую в его метафизике Второй Ипостаси) действовала только как природная сила (Potenz), но, так как истинный сын,
подлинный Христос, присутствует и в ней, то Христос
был уже в мифологии, хотя в то же время и не как Христос.
Серафим,
суть теурги в самом
подлинном смысле [В теософской литературе существует стремление подменить теургию магией и представить теурга лишь как могущественного мага, «гностика», на том только основании, что внешний образ его действий естественно сближается с магическим.
Быть может, под громы войны и мировых потрясений, и не без связи с ними, и ныне для мира неведомо совершается нечто такое, что для его судеб
подлиннее, окончательнее, существеннее, чем эта война и чем весь этот шум, поднятый европейским «прогрессом».
Неточные совпадения
«В сущности,
есть много оснований думать, что именно эти люди — основной материал истории, сырье, из которого вырабатывается все остальное человеческое, культурное. Они и — крестьянство. Это — демократия,
подлинный демос — замечательно живучая, неистощимая сила. Переживает все социальные и стихийные катастрофы и покорно, неутомимо ткет паутину жизни. Социалисты недооценивают значение демократии».
— Все-таки согласись, что изобразить Иуду единственно
подлинным среди двенадцати революционеров, искренно влюбленным в Христа, — это шуточка острая! И, пожалуй,
есть в ней что-то от правды: предатель-то действительно становится героем. Ходит слушок, что у эсеров действует крупный провокатор.
— Все-таки это полезное учреждение — Дума, то
есть конституция, — отлично обнаруживает
подлинные намерения и дела наиболее солидных граждан. А вот… не солидные, как мы с тобой…
— «Людей, говорит, моего класса, которые принимают эту философию истории как истину обязательную и для них, я, говорит, считаю ду-ра-ка-ми, даже — предателями по неразумию их, потому что неоспоримый закон
подлинной истории — эксплоатация сил природы и сил человека, и чем беспощаднее насилие — тем выше культура». Каково, а? А там — закоренелые либералы
были…
— Не нахожу, что играет. Может
быть, когда-то он усвоил все эти манеры, подчиняясь моде, но теперь это
подлинное его. Заметь — он порою говорит наивно, неумно, а все-таки над ним не посмеешься, нет! Хорош старик! Личность!