Неточные совпадения
Вера с объективной стороны есть откровение, в своем содержании
столь же мало зависящее от субъективного настроения, как и знание, и, подобно последнему, лишь искажается субъективизмом [«Вера всегда есть следствие откровения, опознанного за откровение; она есть созерцание факта невидимого в факте видимом; вера
не то что верование или убеждение логическое, основанное на выводах, а гораздо более.
Поэтому-то философия
не исходит из догматов веры, но приходит к ним как подразумеваемым и необходимым основам философствования [Ср. определение взаимоотношения между верой и «наукой» (под которой он разумеет, в первую очередь, философию) у Шеллинга: «Вера
не должна быть представляема как необоснованное знание; наоборот, следует сказать, что она есть самая обоснованная, ибо она одна имеет то, в чем побеждено всякое сомнение, нечто
столь абсолютно позитивное, что отрезывается всякий дальнейший переход к другому.
Еще в «Феноменологии духа» Гегель дал следующую меткую характеристику «исторического» направления в немецком богословии, которое сделалось
столь влиятельно в наши дни: «Просветительство (Die Aufklärung) измышляет относительно религиозной веры, будто ее достоверность основывается на некоторых отдельных исторических свидетельствах, которые, если рассматривать их как исторические свидетельства, конечно,
не могли бы обеспечить относительно своего содержания даже степени достоверности, даваемой нам газетными сообщениями о каком-нибудь событии; будто бы, далее, ее достоверность основывается на случайности сохранения этих свидетельств, — сохранении, с одной стороны, посредством бумаги, а с другой — благодаря искусству и честности при перенесении с одной бумаги на другую, и, наконец, на правильном понимании смысла мертвых слов и букв.
Настоящий исторический очерк
не притязает на полноту, но ограничивается европейской религиозной философией: в нем отсутствуют учения буддийского Востока,
столь богатые мотивами отрицательного богословия.
А между всеми духовными (intellectualibus), т. е. бестелесными, существами какое же существо
столь невыразимо и несравнимо превосходит все прочие, как
не Бог?
Но обнять мыслью
столь великий предмет совершенно
не имеют ни сил, ни средств
не только люди оцепеневшие и преклоненные долу, но даже весьма возвышенные и боголюбивые, равно как и всякое рожденное естество, для которого этот мрак — эта грубая плоть служит препятствием к уразумению истины.
Итак, если несозданность, и безначальность, и бестелесность, и бессмертие, и вечность, и благость, и творческую силу, и подобное мы назовем существенными различиями в Боге, то состоящее из
столь многого
не будет просто, но сложно, что (говорить о Божестве) дело крайнего нечестия.
Но и такие определения Божества, как сверхсущностъ, сверхмудростъ, разные словосочетания с υπέρ, излюбленные
столь ими злоупотребляющим Ареопагитом, очевидно, суть тоже лишь замаскированные отрицания, «по звуку это утверждения, а по смыслу они имеют отрицательное значение». Например, «если кто говорит, что нечто выше сущности, разумеет
не то, что оно есть, но что
не есть» [De div. nat., lib. I, cap. 14, col. 462.].
Интуиция тварности, имеющая
столь первостепенное значение в религии, вообще с трудом переводится на язык религиозной философии, ибо последней здесь приходится
не «дедуцировать» понятия, но давать лишь философский пересказ религиозного переживания.
В «прорыве» своем к Божеству «я становлюсь
столь же богат, так что Бог
не может быть мне достаточен всем, чем Он есть Бог, всеми своими божескими делами: ибо я получаю в этом прорыве то, в чем Бог и я общи» (I, 176).
Здесь нет места ни антиномии, с ее логическим перерывом, ни Тайне: беспримесный рационализм — вот обратная сторона того всеведения или «гнозиса», которым мнил себя обладающим, по одним основаниям, Гегель, а по другим — Беме, почему он и оказывается
столь родственным по тенденциям современному «теософизму», оккультному или мистическому рационализму [Шеллинг дает такую характеристику «теософизма» Беме: «В третьем виде эмпиризма сверхчувственное сделано предметом действительного опыта благодаря тому, что допускается возможное восхищение человеческого существа в Бога, а вследствие этого необходимое, безошибочное созерцание, проникающее
не только в божественное существо, но и в сущность творения и во все события в нем…
Столь же в бемовском духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос, почему Бог
не создал всех людей таким образом, чтобы они руководствовались одним только разумом, у меня нет другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что законы природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].
Оно
не допускает реальной множественности и
столь же реальной относительности: для него παν есть лишь видимость или недоразумение, реальность же принадлежит неподвижному, косному, всепожирающему единству εν.
Но в себе же находит он
столь упругое сознание своей абсолютности, вечности, божественности, такое несомненное чувствование себя в Боге и в себе Бога, которое
не может быть залито океаном времени и угашено в вихрях пространства.
Однако подлинная мысль Платона (на которую имеются намеки и раньше, напр, в «Государстве»), была им с
не допускающей сомнений ясностью договорена в
столь значительном и зрелом произведении, как «Тимей».
Жители «планеты Сириус», куда попал во сне «Смешной человек» Достоевского, — люди «невинные и прекрасные», — «зная
столь много,
не имеют нашей науки….
«Все явления, — писал Лаплас, — даже те, которые по своей незначительности как будто
не зависят от великих законов природы, суть следствия
столь же неизбежные этих законов, как обращение солнца…
Является свидетельством эллинской мудрости и благочестия тот факт, что в греческом умозрении вопросу о первоматерии мира было посвящено
столь исключительное внимание, причем в учениях Платона, Аристотеля и Плотина он получил завершенное, исчерпывающее рассмотрение, к которому новая философия ничего
не умела прибавить.
Отсюда следует, между прочим, что самая эта антитеза духа и тела,
столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой
не изначальную сущность тела, но лишь известную его модальность, определенное состояние телесности (или, что в данном случае есть одно и то же, духовности), но
не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и связанная с нею ложность одинаково как спиритуализма, так и материализма, в которых допускается одна и та же ошибка: модальность, состояние, смешивается с самым существом телесности и сопряженной с ней духовности.
То, что существует, существует лишь по силе добра,
столь преизбыточной, что может восполнить даже отрицание и отрицательное (στέρησις και τα έστερημένα); то же, что совсем лишено блага,
не может существовать…
Вещал древле Гераклит Темный: «Идя к пределам души,
не отыщешь их и весь пройдя путь,
столь глубока ее мера» — ψυχής πείρατα ίων ουκ αν έξεύροιο, πασαν έπιπορευόμενος όδόν ούτω βαθύν λόγον έχει [Афоризм Гераклита в передаче Диогена Лаэртского: «Границ души тебе
не отыскать, по какому бы пути ты ни пошел:
столь глубока ее мера» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. С. 231).].
Щит. у Dieterich, 1, с. 56–57).], нигде
не получает
столь углубленного истолкования как в Каббале.
В связи с этим понятна
не только любовь человека к живой твари,
столь непосредственная особенно у детей, но и вся символика зверей, в которой их образами выражаются человеческие черты (напр., у прор.
Старец, пораженный этими словами ангела,
не решился подвергнуть себя
столь опасному искушению, но, спросив свою совесть, испытав чистоту своего сердца, познал, что сила его целомудрия
не может равняться силе такого испытания» (Писания прея. Иоанна Кассиана Римлянина).].
Жертва дисгармонии человеческой природы, она чувствовала себя очень несчастной, и в день присуждения ей премии Парижской Академией наук она писала одному из друзей: «Со всех сторон я получаю поздравительные письма, но в силу непонятной иронии судьбы. я еще никогда
не чувствовала себя
столь несчастной».
Поэтому-то пантеизм разных оттенков, —
не как религиозная идея, все-таки содержащая в себе частичную истину, но как мироощущение, — остается христианству
столь далеким, чуждым, даже враждебным и соперничающим.
В искуплении таинственно восстановлена истинная брачность жизни, — недаром первое чудо,
столь таинственное и трепетное, сотворено было на браке в Кане Галилейской; искуплен
не только ветхий Адам, но и ветхая Ева, Адам и Ева, как супружеская чета, повинная в общем грехопадении, растлении брака [Мысль об искуплении Евы вместе с Адамом с особенной ясностью выступает в иконографическом изображении Воскресения Христова и Его сошествия во ад, где Спасителя встречают, приемля радостную весть искупления, Адам вместе с Евой; та же мысль находит многоразличное подтверждение и в православной литургике.].
Однако идея Η. Φ. Федорова еще может быть защищаема, хотя и
не в
столь прямолинейной и грубой форме.
Однако магическое действие слова относится еще к области естественно-человеческой, а
не теургической.], неисчерпаемый источник озарений (это особенно ясно на примере Псалтыри, занявшей
столь исключительное место в молитвенной жизни подвижников).
И лик Христа, как будто
столь мозаически слагающийся из отдельных черт евангельских повествований (эти черты подвергаются исторической критике, стремящейся установить «научно достоверный» образ Иисуса), вовсе
не есть механическая сумма этих слагаемых, но некий нерукотворный образ, чудесно напечатленный на евангельском убрусе.
Не, гуманизмом создано это мощное тело общественности, занявшей
столь исключительное место в гуманистической религии человекобожия, но им придана проблеме общественности специфическая религиозная острота, и нельзя отрицать, что она требует для себя религиозного разрешения.