Неточные совпадения
Не говоря уже о многочисленных представителях слепого, фанатического атеизма, у которых практическое отношение к религии выражается в ненависти к ней (ecrasez Finfame) [«Раздавите гадину!» (фр.) — слова Вольтера по поводу католической церкви.], здесь в первую очередь
следует назвать представителей немецкого идеализма Фихте (периода Atheismusstreit) [«Спор об атеизме» (нем.) — так называется литературный скандал, разразившийся в Иене в 1799 г. по поводу статьи И. Г. Фихте «Об основании нашей веры в божественное управление миром», опубликованной в 1798 г. в редактируемом Фихте «Философском журнале».
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда
следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но
не «спасенности».].
Из понятия кафоличности (соответствующего и непреложному обетованию: «где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди их» [Мф. 18:20.], а, стало быть, в них почиет и ум Христов, т. е. сама истина)
следует, что внешний масштаб соборности имеет значение скорее для признания истины, чем для ее нахождения: вселенский собор, притом
не по имени только, но реально, возможен и теперь нисколько
не меньше, чем прежде.
Из нашего понимания религиозной философии, как вольного художества на религиозные мотивы,
следует, что
не может и
не должно быть одного канонически обязательного типа религиозной философии или «богословия»: догматы неизменны, но их философская апперцепция [Апперцепция — здесь: восприятие.] изменяется вместе с развитием философии.
Поэтому-то философия
не исходит из догматов веры, но приходит к ним как подразумеваемым и необходимым основам философствования [Ср. определение взаимоотношения между верой и «наукой» (под которой он разумеет, в первую очередь, философию) у Шеллинга: «Вера
не должна быть представляема как необоснованное знание; наоборот,
следует сказать, что она есть самая обоснованная, ибо она одна имеет то, в чем побеждено всякое сомнение, нечто столь абсолютно позитивное, что отрезывается всякий дальнейший переход к другому.
И так как всякая субъектность, всякое кто conpai ается с объектностью, или что, и разделение бытия на субъект и объект, кто и что, прорезает его до самой глубины, то, очевидно, при постижении трансцендентности Божества
следует отрицать
не только всякое что или кто, но и самое отношение, связь между ними, вытекающую из раздвоения на кто и что.
Аристотель
не раз повторяет, что
следует отказаться от понимания Божества, ибо всякая попытка в этом направлении неизбежно потерпит неудачу [Ср. Φυσ., 1245 b 17 сл.30 (цит. по: О. Gilbert.
Далее доказано, что она
не подвержена никакому аффекту или качественному изменению; все же остальные движения
следуют лишь за переменой места» (1073 а) [Ср. перевод А. В. Кубицкого: Аристотель.
Как и в прочем невозможно мыслить что-либо, если думать о чуждом и заниматься другим, и ничего нельзя присоединять к предмету мысли, чтобы получился самый этот предмет, — так же
следует поступать и здесь, ибо, имея представление другого в душе, нельзя этого мыслить вследствие действия представления, и душа, охваченная и связанная другим,
не может получить впечатления от представления противоположного; но, как говорится о материи, она должна быть бескачественна, если должна воспринимать образы (τύπους) всех вещей, также и душа должна быть в еще большей степени бесформенна, раз в ней
не должно быть препятствия для ее наполнения и просвещения высшей (της πρώτης) природой.
Но в то же время ясно, что «под божественным незнанием
следует разуметь
не что иное, как непонятное и бесконечное знание самого Бога [De div. nat., lib.
Даже на вопрос о бытии Божием
следует отвечать так: «Он ни существует, ни
не существует.
К этому
следует присоединить, что Силезию далеко
не всегда удавалось овладеть формой и точно выразить свою же собственную мысль.
Так как происхождение мира есть процесс, имманентный Божеству, то, очевидно, грехопадение вносит драму и в само Божество, и
следует заключить, что мировой процесс есть мистерия иррационально страдающего и искупающего себя же бога (хотя сам Эриугена такого заключения еще
не делает).
«Таким образом,
следует думать о Боге, что он вводит свою волю в знание (Scienz) к природе, дабы его сила открывалась в свете и могуществе и становилась царством радости: ибо, если бы в вечном Едином
не возникала природа, все было бы тихо: но природа вводит себя в мучительность, чувствительность и ощутительность, дабы подвиглась вечная тишина, и силы прозвучали в слове…
О бытии и ничто
следует сказать то же, что было сказано выше о непосредственности и опосредованности (заключающем в себе некое соотношение друг с другом и, значит, отрицание), а именно, что нет ничего ни на небе, ни на земле, что
не содержало бы в себе и ничто».…
«О сущности, принимающей всякие тела,
следует сказать, что она всегда остается тождественной (ταύτη ν), потому что она ни в каком случае
не выступает из своей способности (δυνάμεως).
Следует заметить, что Платон вообще
не доказывает существование идей, он
не ставит себе этой задачи лаже и там, где как будто бы дается к тому наведение.
На этот вопрос
следует ответить отрицательно: «логос» логики трансцендентализма
не есть Логос мира, и приравнивание одного другому есть ложь гегельянства, свойственная всему логическому идеализму.
Поэтому аскетический мотив учения Платона
следует понимать
не в смысле метафизического осуждения тела, но как требование практического, религиозно-этического аскетизма, — во имя борьбы с греховной плотью ради победы духа, приводящей к просветлению и тела.
Следует ведь сказать, что жизнь в теле сама по себе есть зло, но через добродетель доставляется благо душой,
не утверждающейся в сложности своей, но уже разделяющей эту связь» (Enn. I, lib. VII, cap. III).
Отсюда
следует, между прочим, что самая эта антитеза духа и тела, столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой
не изначальную сущность тела, но лишь известную его модальность, определенное состояние телесности (или, что в данном случае есть одно и то же, духовности), но
не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и связанная с нею ложность одинаково как спиритуализма, так и материализма, в которых допускается одна и та же ошибка: модальность, состояние, смешивается с самым существом телесности и сопряженной с ней духовности.
Грехопадение или, напротив, послушание воле Божией
следует во всяком случае считать актом свободы, а отнюдь
не природной необходимости: в природе твари была только возможность греха, но
не было никакой к нему принудительности.
Церковь
не содержит догматического определения о том, как именно
следует понимать это наитие Св.
А за этим
следует и другой вопрос: человек ли женщина?
не есть ли она лишь обольстительная похоть, пленительная лживость, злая отрава?
Бог лишил их и «плодов древа жизни», ибо они могли бы давать лишь магическое бессмертие; без духовного на него права, и оно повело бы к новому падению [Как указание опасности новых люциферических искушений при бессмертии
следует понимать печальную иронию слов Божьих: «вот Адам стал как один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы
не простер он руки своей, и
не взял также от древа жизни, и
не вкусил, и
не стал жить вечно» (3:22).].
Не менее непримиримы оказались здесь христианские апологеты, которым в общем
следуют и новейшие богословы.
Итак, «воскресение первое», о котором говорит Апокалипсис, представляет собой до известной степени противоположность тому, о чем идет речь в «проекте» Федорова как о трудовом, постепенном воскрешении: там предполагается, по всей видимости, воскресение душевно-духовное, но еще
не телесное, здесь же именно телесное, и только телесное, которое, однако, будто бы должно явиться и духовным. И вполне позволительно поставить вопрос:
следует ли стремиться к такому воскрешению?
Неточные совпадения
Пророк за предсказание попал, как
следует, в острог, но тем
не менее дело свое сделал и смутил совершенно купцов.
— Я
не понимаю, папа, как ты можешь смеяться! — сказала она быстро. Гнев отемнил прекрасный лоб ее… — Бесчестнейший поступок, за который я
не знаю, куды бы их
следовало всех услать…
— Такой приказ, так уж, видно,
следует, — сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно,
не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже
не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка
следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало,
не мог
не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго
не хотел смотреться.
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому что, если
не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего
не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже
не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что
не я его наказываю, а закон.