Неточные совпадения
Этика существует только для того, кто хочет быть этичным, но она совершенно
не писана для insanitas moralis [Морально невменяемые (лат.).], также как и для святости, т. е. для всех тех, кто
находится по ту сторону добра и зла, выше или ниже этики.
Я (тогда марксист!) невольно называл это созерцание молитвой и всякое утро, стремясь попасть в Zwinger, пока никого еще там
не было, бежал туда, пред лицо Мадонны, «молиться» и плакать, и немного
найдется в жизни мгновений, которые были бы блаженнее этих слез…
Имманентным для нас является то, что содержится в пределах данного замкнутого круга сознания; то, что
находится за этим кругом, трансцендентно или
не существует в его пределах.
Можно, конечно, для обозначения этого чувства сочинить новый термин, но, нам кажется, в этом нет никакой нужды, ибо в своем предварительном и формальном определении трансцендентное религии пока еще
не отличается от трансцендентного философии: это больше логический жест, чем понятие (каковым, впрочем, и неизбежно будет всякое логическое понятие трансцендентного, т. е. того, что
находится выше понятий).],
не принадлежит имманентному, — «миру» и «я», хотя его касается.
Бог, как Трансцендентное, бесконечно, абсолютно далек и чужд миру, к Нему нет и
не может быть никаких закономерных, методических путей, но именно поэтому Он в снисхождении Своем становится бесконечно близок нам, есть самое близкое, самое интимное, самое внутреннее, самое имманентное в нас,
находится ближе к нам, чем мы сами [Эту мысль с особенной яркостью в мистической литературе из восточных церковных писателей выражает Николай Кавасила (XIV век), из западных Фома Кемпийский (О подражании Христу).
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии
находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но
не «спасенности».].
Чувство
находится, следовательно, на пороге религиозного сознания и подготовляет содержание его актов; оно есть, так сказать, топливо для действия аппарата, но
не самый аппарат!
Как связанная
не с субстанциальностью, но модальностью человеческого существа, как плод первородного греха, нравственность вообще
не представляет собой вершины, абсолютной грани, она преодолима, ибо святость, хотя в себя и включает «делание заповедей», но сама
находится уже «по ту сторону добра и зла»; также и дети, состояние которых, по слову Спасителя, является живой нормой Царствия Божия [«Если
не обратитесь и
не будете как дети,
не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).], свободны от уз нравственности.
В настоящее время, когда вкус к серьезной и мужественной религии вообще потерян и капризом субъективности с ее прихотливо сменяющимися настроениями дорожат белее, нежели суровой и требовательной религией,
не терпящей детского своеволия, религиозный индивидуализм
находится в особой чести: те, кто еще снисходят до религии, чаще всего соглашаются иметь ее только индивидуально; личное своеволие явным образом смешивается при этом со свободой, которая достигается именно победой над своеволием.
Догмат есть сигнализация понятиями того, что
не есть понятие, ибо
находится выше логического мышления в его отвлеченности; в то же время он есть формула, выраженная в понятиях, логическая транскрипция того, что дано в религиозном опыте.
Находится ли что поверх или вне бытия, мы
не можем знать имманентным сознанием, ибо бытие есть самое общее определение имманентности, недаром имманентизм разных оттенков одинаково провозглашает формулу идеализма: esse = percipi, sein = Bewusstsein [Быть <значит> быть воспринимаемым (лат.); бытие = сознание (нем.).].
Но как бы восхищенный и в энтузиазме покоится он в уединении, никуда
не склоняясь и даже
не обращаясь вокруг себя, стоя твердо и как бы сделавширь неподвижностью (στάσις); и о прекрасном
не думает он,
находясь уже выше прекрасного, выше хора добродетелей, подобный человеку, который проник в самое внутреннее святилище и оставил позади себя в храме изображения богов, и, лишь выходя из святилища, впервые встречает их, после внутреннего созерцания и обращения с тем, что
не есть ни образ, ни вид, но сама божественная сущность; образы же, следовательно, были бы предметами созерцания второго порядка.
Притом и самое сотворение наше есть верх благости» [Иб., 21.]. «Поелику всякая разумная природа хотя стремится к Богу и к первой причине, однако же
не может постигнуть ее, по изъясненному мною; то, истаивая желанием,
находясь как бы в предсмертных муках и
не терпя сих мучений, пускается она в новое плавание, чтобы или обратить взор на видимое и из этого сделать что-нибудь богом, или из красоты и благоустройства видимого познать Бога, употребить зрение руководителем к незримому, но в великолепии видимого
не потерять из виду Бога.
Троица «сама
находится во всем, но
не все в ней (και γαρ αυτή μεν απασι πάρεστιν, ου πάντα δε αυτή πάρεστι)» (de d. п., III, 2, с.
Излагая учение о «светилах» и «Hayoth'ax», Зогар говорит, что над видимыми hayoth'ами («животными» в видении пророка Иезекииля)
находятся невидимые, а «над ними высший свод, выше которого никто уже
не может видеть, потому что здесь все выше понимания.
Ибо и тварь
находится в Боге, и Бог созидается в твари чудесным и невыразимым путем… триипостасная высшая благость… всегда вечна и всегда становится вечна от себя самой и в себе самой, а вместе и возникла, насколько она в приснобытии
не престает быть в становлении, — насколько она делает себя самое из себя самой.
Это возникновение
не может мыслиться по категории причинной связи, мир
не есть следствие, а Бог
не есть его причина, и это
не только потому, что Бог понятый как первопричина уже включается в причинную цепь, в область относительного, но и потому, что causa aequat effectum [Причина равна действию (лат.).], причина объясняет следствие, лишь
находясь с ним в той же плоскости, при творении же мы имеем, μετάβασις εις άλλο γένος, скачок от Абсолютного к относительному, и причинное объяснение здесь
не пользует нимало.
В бесконечном, неподвижном, т. е. субстанции, сущности,
находится множество, число; как модус и многообразие сущности, она
не становится более чем единой, но только многообразной, многовидной сущностью.
Так как сущность неделима и проста… стало быть, ни в каком случае земля
не может рассматриваться как часть сущности, солнце — как часть субстанции, так как она неделима;
не позволительно говорить о части в субстанции, так же, как нельзя говорить, что часть души — в руке, другая в голове, но вполне возможно, что душа в той части, которая является головой, что она есть субстанция части или
находится в той части, которая есть рука.
Бог, во власти которого
находится положить или
не положить внебожественное бытие, in cuius potestate omnia sunt (именно omnia quae praeter ipsum existere possunt)
Не наступила эпоха св. Духа, и
не закончилась эпоха Сына, а потому еще
не вполне рождена вторая, а с нею и первая ипостась, и все тришюстасное Божество
находится im Werden. «Во время процесса творения есть множественность, но только потенций, а
не личностей.
Но поставляя рядом с Собой мир вне-Божественный, Божество тем самым полагает между Собою и миром некую грань, и эта грань, которая по самому понятию своему
находится между Богом и миром, Творцом и тварью, сама
не есть ни то, ни другое, а нечто совершенно особое, одновременно соединяющее и разъединяющее то и другое (некое μεταξύ [Букв.: между, находящийся в промежутке (греч.).
Однако сама она
находится вне Божественного мира,
не входит в его самозамкнутую, абсолютную полноту.
Не обладая вечностью по своей природе, София может
находиться в плоскости временности, будучи к ней обращена.
Более того, она может ее собой обосновывать, давая ей в себе место, из нее или в ней может истечь время, которое
не могло бы непосредственно начинаться из Вечности [У Шеллинга в «Философии Откровения» (1, 306–309; II, 108–109) имеются чрезвычайно тонкие замечания о том, что между вечностью и временем должно
находиться нечто, с чего бы могло начаться время и что может стать предшествующим, если только появится последующее, а таким последованием и установится объективное время.
Не об этой ли софийной подлинности всего творения говорится и в следующих словах ап.· Павла:
находясь в этой хижине, воздыхаем под бременем, потому что
не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью — кои γαρ οί δντες εν τω σκίνει στενάζομεν βαρούμενοι, έψ ω οι5 θέλομεν έκδύσασθαι, αλλ' έπενδύσασθαι ϊνα καταποθή το θνητόν υπό της ζωής.
Источник заблуждений, ограниченности, ошибок тот же, что и всей вообще феноменальности мира, дурной множественности, каковая есть principium individuationis [Принцип индивидуации (лат.), согласно которому для двух любых индивидов
найдется разделяющий их признак.]
не в добром, но в дурном смысле.
Поэтому все ее проявления ложны: когда кажется большой, она мала, когда больше, то меньше, ее сущее в воображении есть
не сущее, убегающее, как игрушка, почему и то, что кажется происходящим в ней, суть игрушки, образы в образе, как предмет в зеркале, который,
находясь в одном месте, отражается в другом, кажущемся наполненным,
не имеющем ничего, но кажущемся всем.
Но он и
не достиг еще состояния завершенности, актуализации своей софийности: так же, как и Адам, он
находился в начальной, детской стадии своего развития, которое лишь должно было привести к полному одуховлению материи, «новому небу и новой земле».
До грехопадения человек, а в нем и все твари созданы были
не бессмертными, но и
не смертными: ничто,
находясь в состоянии потенциальности, еще было бессильно ввести в мир смерть, но вместе с тем оно
не было уже обессилено.
Муж, когда он
находится в путешествии, то он
не один, ибо имеет женой Шехину; а когда возвращается домой, то должен иметь общение с женой, причем для этого «благого дела» Шехина посылает самые святые души.
При рождении нового ребенка вдруг становится ясным и достоверным, что вновь родившийся на самом деле всегда существовал у своих родителей, извечно с ними, и даже
не может быть представлен для них несуществующим [И для этого чувства
находится многое объясненным в учении А. Н. Шмидт.].
Человек, умирающий без детей, несет суд своей душе, потому что она
не может подняться до высшего мира, до ступени Иосифа, где
находится «Древо Мудрости».
Адам и Ева, ощутившие друг друга как муж и жена, двое в одну плоть,
находились в состоянии гармонии и девственности. Они были свободны от злой и жгучей похоти, были как женатые дети, которых соединение являлось бы данью чистой чувственности, освящаемой их духовным союзом. Они, будучи мужем и женой, по крайней мере в предназначении,
не становились от этого самцом и самкою, которых Адам видел в животном мире: «и были оба наги, Адам и жена его, и
не стыдились» (2:25).
Вместе с тем оно
не должно было принадлежать к нашему человеческому миру,
находясь в иной плоскости бытия, и потому способно соблазнять человека, клевеща на Бога.
Время здесь вполне соотносительно пространству: подобно тому как в пространстве, занимаемом человеческим телом, каждая его часть занимает определенное место, и голова уже
не может
находиться там, где ноги, так и время представляет собой некоторую внепространственную проекцию всечеловеческого организма.
Согласно этому мнению, душа, пока
не восстановлено ее тело,
находится в состоянии какого-то анабиоза, чистой потенциальности.
Поэтому воскрешение отцов, согласно федоровскому проекту, даже если бы оно было осуществимо, далеко еще отстоит от воскресения мертвых, чаемого христианской верой, оно
находится в другой от него плоскости, так же как и воскрешение Лазаря и другие чудесные воскрешения, хотя они и совершались
не натурально-магическим, хозяйственным, но чудесным путем.
Искусство иерархически стоит выше хозяйства, ибо область его
находится на грани двух миров. Оно зрит нездешнюю красоту и ее являет этому миру; оно
не чувствует себя немотствующим и сознает свою окрыленность.
До тех пор, пока искусство еще
находится в плену у разных «направлений», пока оно является так или иначе тенденциозным,
не решаясь жить за свой страх, оно еще
не родилось к самоответственности.
Зло же есть акциденция, модус тварности, онтологическая иллюзия, нечто такое, чего могло бы и
не быть, что обязано своим существованием свободе и потому
находится в относительной сфере противоположения свободы и необходимости.